чтобы попытаться писать вечером. Но я выполняю эту почти бессмысленную работу, наверное, для того, чтоб показать родителям – участок не брошен, за викторией, на которую они потратили столько сил, их сын ухаживает.
Впрочем, об этом я тоже уже здесь говорил. (С возрастом я становлюсь всё болтливее не только на бумаге, в компании за бутылочкой, но и вот так – наедине с собой. Как-то в мыслях, что ли, болтлив.)
Когда-то любил придумывать, сочинять, пусть и правдоподобное. Особенно увлекался, занимаясь монотонным делом, а теперь не сочиняю, не придумываю – теперь перебираю в голове, пересыпаю, как песок, и прошлое, и свои ощущения в данный момент. Вот и сейчас, вырывая траву, перебираю ощущения, какие испытываю при этом…
Хм, а в растекании мыслью по древу я не вижу ничего плохого. Теоретически. И лучшие образцы русской литературы как раз демонстрируют: это растекание делает произведение великим, охватывающим потрясающе много. Ну вот «Анна Каренина» – самый наглядный пример…
Три года «Анна Каренина» публиковалась в журнале. С многомесячными перерывами. Автор не раз хотел бросить писать, его корежили духовные кризисы, он ссорился с редактором журнала. Редактор до поры до времени уступал, но последнюю часть публиковать отказался. Формально потому, что заглавная героиня в предпоследней части погибла. Всё, сюжет исчерпан. Автор издал концовку отдельной книжкой.
Где теперь такое? Последний роман, печатавшийся в нескольких номерах журнала, это, кажется, «Андеграунд, или Герой нашего времени» Маканина. Роман хотя и однолинейный – с одним, так называемым фокальным персонажем, – но большой, со множеством вроде бы необязательных для держания сюжета деталей и ответвлений.
Вышел он в конце девяностых. С тех пор в журналах романы максимум в двух номерах. Где уж тут развернешься, где растечься по мыслену древу… Да и издательства отдают предпочтение не очень толстым книгам с четко выраженным сюжетом, а желательно – острым и закрученным.
Русскому читателю, по-моему, важнее не сюжет, а детали, мысли, хорошо если выраженные художественным языком… Кажется, все мы еще до рождения на свет знаем, что Раскольников в начале убил, а потом сотни страниц будет мучиться, что Анна Каренина бросится под поезд, что Каштанка вернется к настоящим своим хозяевам, которые над ней издевались, что Илья Ильич Обломов так и не станет деятельным человеком, но все равно читаем эти книги. Не ради сюжета ведь…
Кто-то известный, вроде бы Пушкин, сказал: проза – это мысли и мысли. Я согласен. Не действие персонажей, а именно мысли, наполняющие содержание. Проблема, что мыслей мы, современные русские литераторы, выдаем не очень-то много, тем более свежих, новых, интересных. Да и с художественным выражением не всё благополучно.
Хорошо бы, конечно, совмещать плотность мыслей, лаконичность, художественность, ну и умеренное количество воды с воздухом. У Пушкина это получалось. С другой стороны, он на по-настоящему большое-то в прозе не замахивался. А «Анну Каренину» или «Преступление и наказание» в сто страниц не уместишь, хотя сюжеты можно пересказать в нескольких словах. И мое это повествование можно сжать до одной фразы: у пятидесятилетнего лирического героя умерли мать и отец, он приезжает в родительский дом и вспоминает. Ну и ясно, о чем вспоминает, если родителей больше нет, – но мне важно сказать, ка́к вспоминает, чем занимаясь попутно, что видя.
Добираюсь до той гряды, что рядом с малинником. Сухие прошлогодние прутья мешают, тычутся в спину. И почему-то только сейчас вспоминаю о клещах.
Да нет, не «почему-то». Они любят караулить жертву на таких вот прутьях, стеблях. Принято считать, что клещи обитают возле самой земли, там и заползают под одежду, поэтому люди заправляют штанины в носки. Но я заметил, а потом убедился, прочитав в «Википедии»: клещи могут взбираться на высоту чуть ли не в человеческий рост и там уже цепляются за одежду, за шерсть животных.
Стоило вспомнить, как возникает физическое ощущение – по телу ползут. Убеждаю себя: это капли пота, но руки сами лезут под футболку, ищут пуговки клещей. Руки в земле и травяном соке, и футболка, спина, живот, шея тоже становятся грязными… Хотел ведь в апреле привиться. В одной из аптек рядом с домом была вакцина, но в тот день в поликлинике не делали укол. Пришел в аптеку на следующий день – вакцины уже нет, и сказали, что не знают, когда привезут следующую партию. Она, типа, совсем недолго хранится.
В общем, бросил это дело, а надо было добить, доходить… Хотя наткнись я сейчас на присосавшегося клеща, все равно бы повез его в город сдавать. Да и вряд ли бы вытащил грамотно, голова бы осталась…
В детстве, помню, обнаружив клеща, если были на улице, просто выдергивали и играли дальше, а потом мамы пинцетом вытаскивали головку, заливали йодом. Да, гноилось несколько недель, болело, если прикасаешься, но страха заразиться энцефалитом или чем-то подобным не было. Клещи болезни тогда уже, конечно, переносили, и было в ходу слово «энцефалитка», но ассоциировалось оно не с болезнью, а с одеждой романтиков-геологов.
Чтоб отвязаться от мыслей о клещах и энцефалите, пытаюсь думать о другом.
К чему я о Рыжульке, машинах, собирательстве? А, да, чтоб сказать: к девяностым мы были готовы. Нет, более-менее подготовлены. Готов, кажется, не был никто. Даже Чубайс с Березовским.
Но так или иначе, родители не полагались на зарплаты, и если у мамы стаж, кажется, шел беспрерывный, то отец часто увольнялся, месяцами, а то и годами занимался хозяйством. Это началось у него еще в первой половине восьмидесятых, до всяких кооперативов и частного предпринимательства. Но кустарная деятельность, по-моему, не преследовалась.
А главным в жизни отца было писательство. Работал ли он монтажником на ТЭЦ, в «Спартаке», «Спортлото», вязал ли кисти, выращивал ли помидоры, кормил ли кроликов, он наверняка тяготился этим. Его тянули к себе бумага, письменный стол…
На так называемых встречах с читателями в ответ на вопросы вроде: «Почему вы стали писать?» – я редко говорю об отце. Обычно отвечаю, что хотел узнать, что было дальше с героями, например, «Острова сокровищ», и пытался писать продолжения. Но на самом деле я наверняка брал пример с отца. Завораживало, беспокоило, словно непонятное таинство, его сидение за большим столом в кабинете, где все стены закрывали стеллажи с книгами, а окно – толстые, тяжелые шторы; тянула к себе машинка. Этот сочный стук рычажков-литер по валику, на котором два-три листа бумаги с копиркой между ними; потом короткий треск – листы вынимаются; через несколько секунд снова короткий треск – новые листы заправляются, протягиваются по валику, и снова – ттук-ттук, ттук, ттук-ттук-ттук… Буква за буквой, буква
