Алёной, наоборот, вернулись домой и уселись на кухне чай пить. Мура подумала «ага!», взяла клетку с попугайчиками и пошла с клеткой на кухню. Вошла и сказала:
– А у меня что-то есть! Не смотрите, закройте глаза! Или нет, лучше откройте!..
А сама-то руки держит за спиной! Не показывает Дядесаше, что именно у нее есть. Что у нее за спиной клетка с попугаями. Дядясаша, надо сказать, не собирался с ней играть: закрывать глаза, открывать…
– Так вы глаза-то закроете или как?.. – сказала Мура.
Она говорила Дядесаше «вы», хотя знала его с рождения, – прежде чем стать Дедовым аспирантом, он был его студентом. Он тоже знал Муру с рождения, поэтому глаза не закрыл, а, наоборот, очень внимательно на нее смотрел, что это она там за спиной держит. И очень удивился, когда тут вдруг – раз, и из-за ее спины вылетел попугай, за ним сразу же второй! Вылетели два попугая, один больше зеленый, другой больше желтый… Если бы все это происходило в большом помещении, Дядясаша не испугался бы так сильно. Но когда попугаи летают по маленькой кухне, это совсем другое дело, они летали прямо у Дядисашиного лица, особенно тот, что больше зеленый. Когда ему надоело мотаться туда-сюда, он приземлился на Дядисашином правом плече, и тут же за ним второй попугай устал и уселся Дядесаше на левое плечо. А ведь Дядясаша не врал, что у него фобия…
В это время вошли Дед с Дусей и увидели: Дядясаша весь красный, Алёна вся красная, Мура вся красная, попугаи, один больше желтый, другой больше зелёный, сидят на Дядесаше, тот, что больше зеленый, – на правом плече, тот, что больше желтый, – на левом. Дальше Мура не очень хорошо запомнила, что было, но, кажется, на нее кричали. Кажется, Алёна побежала в прихожую с криком «зачем мне этот трус, попугаев боится!», Дуся побежала за ней объяснить, что Дядясаша не трус, а у него фобия. А кот, которого Дед принес на руках (они с Дусей с удивлением обнаружили своего кота в гостях), побежал в туалет, где у него стоял лоток.
Дед сказал, что Мура ему больше не внучка. Так и сказал – «не внучка». Потому что он понял: когда он рассказывал ей такие важные страшные вещи, любой бы ребенок переживал, а она в это время думала о попугаях и строила планы. Дед сказал, что Мура больше не внучка, и ушел к себе.
Дуся понесла к соседям клетку с попугаями, а Мура просила прощения. Перед тем как унести попугаев, Дуся сказала Муре: «Ну, ты довольна? Ты настоящий граф Монте-Кристо. Теперь вы с Дядейсашей в расчёте» – и предложила ей, не откладывая в долгий ящик, попросить прощения: месть до добра не доводит, они с Дядейсашей друзья, а друзья не мстят.
– Иди, – Дуся легонько толкнула Муру в спину. Дуся откуда-то всегда знала, как облегчить Муре жизнь. Муре попросить прощения за милую душу, тем более Дядюсашу жалко. Дуся понесла попугаев к соседям, а Мура подошла к Дядесаше и сказала:
– Простите, пожалуйста, я больше так не буду, друзья не мсят.
– Кто это – друзья немсят?
– Друзья не мсят… хотя вы сами виноваты, друзья не мсят, – чётко произнесла Мура. – Я попугаев выпустила, попугаи, помните? Друзья не мсят!
– Попугаи – друзья немсят?..
Дядясаша, конечно, догадался, что Мура не может произнести «не мстят», он просто, как теперь говорят, прикалывался. Потом не выдержал и засмеялся, и они с Мурой так хохотали, что уже не было речи о том, кто просит прощения, кто сам виноват, было ясно, что помирились и лучше некоторое время не упоминать ни пауков, ни попугаев.
Поздно вечером, когда Мура уже лежала в кровати и Кот лежал на своем месте, у нее на подушке, к Муре пришел Дед. Мура думала, что он пришел ее доругивать, но Дед только погладил ее по голове, и ей стало так хорошо, уютно, что она теперь опять внучка, что Мура всхлипнула.
– Тебе за меня стыдно? Что я за этих девочек не переживаю? Но я честно совсем-совсем не переживаю… – Мура еще раз всхлипнула в кота.
Но не такой Мура человек, чтобы тихо всхлипывать в кота. Мура громко всхлипнула, чтобы Дуся пришла, а лучше прибежала. А потом стала бить кулаком в стенку и с каждым ударом приговаривала «ух-ненавижу, ух-ненавижу!».
Дед подумал, что она все-таки переживает из-за Дуси в блокаду, и одобрительно кивнул, но это было не так: Мура о блокаде не думала. Она и сама не знала, почему бьет об стенку кулаком, просто это был такой длинный день, полный любви, разочарования, пауков и попугаев, что нужно было закончить его как-то иначе, чем просто заснуть…
– Ну вот, ты дорассказывался до того, что у нее температура поднялась, у нее тридцать семь с половиной…
– Это не температура, – храбро сказал Дед и немного забегал глазами, поглядывая на дверь, как будто его заперли в клетке со львом, хотя он и сам был Лев, но Дуся была Страшный Лев.
Дуся кричала: «Как ты мог так ребенка напугать?!», и «Что это за глупости с блокадой?!», и «Зачем ты ей сказал, что блокада всегда с ней?!».
– Это очень даже температура, это субфебрильная температура, при пневмонии бывает…
– Но у нее нет пневмонии, она просто перевозбудилась, это нормально.
– Она кашляет!
– Ни разу не слышал.
– Она собирается начать подкашливать, – поправилась Дуся.
Дуся, подумав, признала, что у Муры нет пневмонии.
Дед, подумав, признал, что это, конечно, плохо, что Мура не переживает, но, с одной стороны – блокада и все эти ужасные вещи, с другой стороны, человеку всегда важнее его жизнь сейчас, и если сейчас тебе важнее попугаи и пупсики, то так тому и быть. Главное, что Мура теперь знает, ведь кто-нибудь должен помнить… Когда-нибудь на свете останется только один человек, который помнит, как маленькая Дуся захотела писать и спаслась. Только Мура будет помнить, единственный человек на свете.
Глава 4
Нежное, как вишнёвое желе
Когда Дуся говорила: «Знаете, наша Мурочка…» – и, понизив голос, будто делилась секретом, добавляла: «…она… очень домашний ребенок», Муре хотелось возмутиться: а другие разве растут на улице? Но Дусе до других нет дела, ей вот что важно: Мура сидит на диване, с шарфом на шее и градусником под мышкой, форточка прикрыта, чтобы не дуло. Иногда Мура встает на диван и смотрит в окно, как там, на улице. Там дети кричат, урну зачем-то перевернули, в бетонную трубу залезли. В те времена дети еще гуляли во дворе, другие, не домашние дети. А Муре
