не уверен, но, вообще-то, это два дня.
– Ишь какой умный!
– Во-о-о-от! – Леся радуется. – И я о том! Я говорю не-е-е-ет, дорогой, давай-ка мы нормально посчитаем. Итак, мы виделись в понедельник, потому что «утром» не считается. Сейчас уже четверг. Завтра у тебя найдётся тысяча причин со мной не встречаться, а в выходные ты работаешь. Неделя. Неделя, понятно?
– Ну да, по-моему, всё сходится.
– А он говорит, что, вообще-то, абсолютно свободен завтра! Ну не нахал?
– Просто подлец, Лесь!
Я нагибаюсь над ней, сидящей на кровати, и целую в макушку. Она продолжает так же весело, глядя на меня снизу вверх:
– Ты же знаешь, что мы с ним одного роста? Так вот, я специально приехала на десять минут раньше и переобулась в свои самые высокие каблуки, чтоб ему было неприятно.
Моя Лесенька. Мне так хочется заполнить пустоту, залатать, залечить, так хочется быть опять безоговорочно заодно. Мимо нас снова проходит эта картонно-рекламная влюблённая парочка, я сажусь рядом с Лесей и ещё раз пробую объяснить:
– Вот видишь это? Они ведь едва ли старше тебя. И что это за жизнь? Я бы не хотела вот так. Свадьба в кафешке спального района, с мужиками за соседним столиком, пузатыми, как она сейчас. Голуби, магнитики из загса на память и гости, пихающие деньги в ползунки. Вот она родит и из красавицы с тугим, стучащим изнутри животом превратится в обычную растолстевшую бабу, измазанную в детской отрыжке и соплях. Будет пилить его, что он мало помогает, мало зарабатывает, плохо относится к её маме, не проводит времени с ребёнком, ездит на рыбалку, не дарит цветов, забыл годовщину, пишет другим тёлкам. Что там ещё? Этим влюблённым парочкам как будто список в загсе выдают. А он будет запираться в туалете на час, чтоб хоть немного от неё отдохнуть, и жаловаться друзьям, что она трахает ему мозг. И они будут уверены, что это и есть счастье. Всю жизнь будут грызть друг друга, сливать эти помои на детей, называть друг друга котиками, масиками, зайками, а считать тварями и мразями. И держаться изо всех сил за это обломовское счастье, мягкий халат, послеобеденный сон, ежемесячный платёж. Это всё иллюзия, что они такие красивые и радостные, планируют сейчас новую чудесную жизнь. Они просто следуют программе, в которой по плану сейчас улыбаться и выбирать детские бодики с машинками. Ты понимаешь?
– Нет, Кать. Прости, но нет. Я не понимаю.
Не понимает.
У Эммы Марковны ухажёр – седой старичок с козлиной бородкой, в очках, больше похожих на пенсне. Она нехотя представляет нас друг другу и делает глазами выразительные па, означающие, что моего общества на сегодня ей совершенно достаточно. Старичок смущённо улыбается, притворяясь, что не видит ни её сигналов, ни её оголённой и, чего уж там, сморщенной ляжки, с которой как будто случайно сполз жемчужный шёлковый халат и на которую то и дело сползает его собственный неуверенный взгляд.
Обещаю Эмме Марковне убраться через полчаса, смиренно выслушиваю тоскливый вздох и лёгкие, ритуальные жалобы на сына, невестку, внучку – то есть нас с мамой и папой, – даже на старости лет не дающих ей жить спокойно.
В туалет: с самого утра хотела, но так и не нашла возможности сделать это незаметно, чтобы он не догадался. Ну как я пойду там? Всё там слышно – санузел раздельный, даже воду не включишь, чтоб шумела, вентиляция никакая. У нас, может быть, и рождаемость в стране была бы выше, если бы ниже была слышимость в этих маленьких картонных туалетиках. Одна девочка в школе рассказывала, что даже позвонила в дверь соседке своего парня, потому что уже не могла больше терпеть. Они потом подружились даже с этой соседкой, несколько лет она к ней бегала, когда приспичит, та ей даже ключ под ковриком оставляла.
Душ и вещи с собой: так, чтоб можно было остаться у него ещё и не приходить на работу – о-о-о, кто-то дома не ночевал! – в том же самом, но так, чтобы всё в один рюкзак влезло и не было ощущения, что я припёрлась со всем своим барахлом.
Даже хорошо, что мы идём в кино, а не сразу к нему. Во-первых, как-то оно ловчее – просто прийти домой вместе, а не мне, со своим глупым рюкзачком, звонить в дверь: добрый вечер, я к вам с зефирками и пижамой на ночёвку. Впрочем, никакой пижамы я не брала, конечно, мне ведь уже обещаны собственные жёлтые шорты.
Во-вторых, дома было бы совсем уж тяжело ждать вечера – сидеть перед этой самой зефиркой, которую пока нельзя взять.
Впрочем, и в кино это оказывается не очень просто. Изменившиеся обстоятельства делают этот поход не рядовым, снова каким-то перворазовым. Я опять, как в сентябре, летучей мышью улавливаю в темноте все его шевеления, разгадываю свою к ним принадлежность. Коснулся ногой, локтем – вычисляю собственные полномочия. Прислоняю запястье к его руке на кресле – он тут же отдергивает свою, точно ящерка, обожжённая детскими пальцами теплокровных. От неожиданности?
Откуда-то появляется бутылка вина, он поблёскивает в темноте штопором, и мы пьём из горла, передавая друг другу холодное стекло намагниченными пальцами.
Полтора часа собирая по капельке решимость, на финальной трогательной сцене я кладу ему голову на плечо и жмурюсь.
Раз-два-три, ничего страшного не происходит. Свитер колючий, плечо тёплое, герои целуются, он не шевелится. Сердце колотится так, что смешно даже. Надо же, столько времени мы уже вместе и впервые так близко, такая – вообще-то, не очень-то и большая – площадь соприкосновения. Закрываю глаза и набираю в себя побольше его запаха, про запас. Он всегда пахнет хорошо, но вблизи чуть иначе, телесней, важней.
Мы сидим так с минуту, окаменело, затаившись, а потом он, не отрывая взгляда от экрана, аккуратно отодвигается, опирается на другой, дальний от меня подлокотник.
Кино чем-то там кончается.
Мир качается.
Сосредоточиться не получается.
Одеваемся, выходим, едем. Я вижу, что он видит мою притихшесть, хотя я очень стараюсь быть обычной. Но не приглаживаются до конца, вспыхивают протуберанцами, выбиваются пушистыми детскими волосами из-под бантиков мои вопросы и разочарования.
Хочешь о чём-то спросить – не хочу ни о чём спрашивать.
Музыка в фильме была отличная, героиня дура, проходи по моему проездному, смотри, какая смешная шапка у тётки, Сашка просит у Кирилла разрешения завести тарантула, давай купим чего-нибудь поесть, на среду есть билеты в театр.
Он отступает, и включает музыку, и поёт. Поезд крадёт звук, но получается
