обратилась Алия к мужу. И, не дожидаясь его ответа, увела из комнаты Роберта и закрыла дверь.
– Ыштансыз, намузсыз[7], – ударил ей в спину крик Сабиры. – Приедешь еще ко мне в дом – уж я тебя научу старших уважать! Что она тебе тут сказала?
– Нет, ничего, – Ильдар все еще не мог прийти в себя от изумления, но матери говорить ничего не стал. – Устала после смены, бывает.
Месяцем позже Алия с Сабирой перевезли Ильдара в родной Калмаш. Сам он уже практически не вставал – болезнь измучила его, оставив от сильного, пышущего здоровьем мужчины жалкую тень. Он лежал целыми днями в горнице за печью, безучастно смотрел в окно и слушал, как препираются в кухне отец с матерью.
– Сама виновата! Понимать должна, что ни одному мужчине не понравится, когда его жена по ночам пропадает где-то! – Сабира говорила тихо, чтобы не разбудить спящего за пологом сына. На редкость холодный и дождливый июнь не позволял в этом году перенести церемонии чаепития в сени, где, по обыкновению, пили чай в жаркие дни. В печи уютно потрескивали дрова.
– Сабира, да ведь он бьет ее! – Магафур от возмущения поперхнулся чаем. – Немыслимое дело – руку на женщину поднимать! На мать своего сына!
– Ихиии, бьет, – махнула рукой Сабира. – Он же болеет, какая там у него сила! Ты своего сына должен защищать! Думаешь, хорошо ему в постели лежать, пока она работает? Ему же хочется главой семьи себя чувствовать, мужчиной! Ну и ударил разок для порядка!
– Какое там для порядка, у бедной девочки синяк на пол-лица!
– Бедная девочка, бедная девочка! – передразнила Сабира мужа. – Она хитра как лиса, да себе на уме! Думаешь, приехала сюда за мужем ухаживать? Как бы не так! Сейчас прописать ее попросит, а потом половину дома оттяпает – и ищи ее свищи! Деньги ей нужны, до денег жадная!
– Что-то не заметил я, чтобы она на чужое зарилась! – нахмурился Магафур, глядя через окно в завесу моросящего дождя. – Встала спозаранку, корову подоила, уколы сделала. Еще и соседям помогает уколы да банки ставить. Чем ты опять недовольна? Я поговорю с Ильдаром, объясню, что так нельзя с ней.
– Вот еще не хватало! – Сабира сердито отхлебнула чай. – Не беспокой его, он и так плохо спал ночью! Пусть поправляется, не морочь ему чепухой голову. Шулпа буду варить сегодня, это ему сил придаст. Уж кто, как не мать родная. Этой вертихвостки же опять дома нет! Знать бы, куда она ходит каждый день!
– Наверное, хочет своих проведать, – поделился догадкой Магафур. – Хаят жива еще, да и братья часто стараются приезжать из города. Вот и пошла, наверное, проведать родню в деревне.
– Ага, родню! Отреклись они от нее и живут теперь – в ус не дуют! – самодовольно ухмыльнулась Сабира, наливая себе третью чашечку утреннего чая с душицей. – Никому-то она не нужна, эта ыштансыз без роду без племени! За что Аллах так с нами, за что?! Верно говорят: хорошим людям всегда плохие невестки и зятья достаются!
– Надо бы свозить ее туда, – добавил Магафур, который часто разговаривал вслух сам с собой – Сабира в его ответах нуждалась редко. Погруженный в свои мысли, он даже вздрогнул от неожиданности, заметив, каким свирепым сделалось лицо у жены.
– Тебе, я смотрю, работы в доме мало? – выразительно спросила Сабира, чеканя каждое слово. – Или тоже из дома не терпится убежать? Лучше подыщи в округе смирную лошадку для сына. Наши совсем никуда не годятся – в бешенстве и затоптать могут.
– Всякая скотина на своего хозяина похожа, – заметил Магафур – разумеется, про себя. – Можно к Агзаму обратиться – уж он не откажет!
– Да я лучше к самому дьяволу обращусь, чем к этому богачу и насмешнику! – взвилась Сабира, заслышав имя своего старого врага. – Хочешь его своим горем порадовать? Ну уж нет! Ни за что! Спасибо, мы и без подачек этого гордеца обойдемся…
С высокого холма родная деревушка виднелась как на ладони. Утренний молочный туман стелился над рекой, на востоке розовела новая заря, предвещающая ясный день. Ветер доносил до Алии запахи дыма топящихся печек.
Для счастья нужно было всего лишь сбежать с крутого склона вниз, к реке. Там, сбросив туфли и поеживаясь от ледяной воды, перейти речку Чермасан вброд. Вода в этом месте едва покрывает ступни, под ногами перекатываются круглые приветливые камушки, снуют у берега юркие окуньки. Дальше, утопая в размокшей от летних дождей земле, нужно идти по земляничной поляне вверх – пока не уткнешься носом в знакомый с детства деревянный забор. Или подняться немного вверх по реке и пройти по шаткому деревянному мостку, кивая в знак приветствия старому пастуху, погоняющему породистых белоголовых коров. И долго бежать потом – до отчего дома, до знакомого деревянного забора со скрипучей калиткой.
Нет, туда ходить нельзя. Уходя, она сожгла за собой все мосты, по которым могла бы вернуться обратно. Да и забора-то прежнего наверняка уже нет. Как нет и никого, кто бы ждал ее там, распахнув калитку, простирая навстречу теплые объятия.
Все, кто мог бы ждать ее в родной деревне, лежали у противоположного подножья склона – в месте столь тихом, что даже шелест старых осин казался оглушительным. Без лишних раздумий Алия повернула туда. Ноги принесли ее к оградам с облупившейся белой краской. «Валиев Абдулхак», «Валиева Гульюзем» – гласили надписи под гравировкой-полумесяцем. Мать печально улыбалась с фотографии. Но отец… Его широкие брови были чуть нахмурены, а глаза – отстраненно глядели куда-то вдаль, словно отказывались смотреть на дочь.
Алия ласково дотронулась до лица матери, смахнула пыль со снимка отца. Затем голыми руками выгребла прошлогодние листья и сор.
– Прости меня, отец, – сказала она, вздрагивая от страха – на высокой ели громко закаркал ворон. – Если я и была виновата, то теперь наказана сполна.
Звук собственного голоса оказался пугающе громким. До Алии вдруг отчетливо дошло, что она стоит посреди кладбища совершенно одна и разговаривает с людьми, которые давно уже никогда не смогут ей ответить. Отец продолжал упрямо глядеть вдаль, и Алию пронзило чувство собственного всепоглощающего одиночества.
Торопливым шагом она дошла до родной деревушки и остановилась вдруг в изумлении. За то время, которое она провела в городе, места детства изменились до неузнаваемости. На верхней улице она насчитала три дома с наглухо заколоченными окнами. У ворот были сложены кирпичи – остовы разобранных печей. Сады, в которых раньше шумел прибой цветущих яблонь, теперь печально глядели на нее тоненькими пеньками, едва заметными с земли. Алия смотрела во все глаза и никак не могла связать между собой ту цветущую и шумную деревню, в которой росла она, с этой печальной картиной, в которой царил дух увядания и мрака, несмотря на начало лета.
Деревня умирала. Сбывалось страшное предсказание Абдулхака о том, как все молодые разлетятся перелетными птицами по городам и весям, старики уйдут один за другим за реку, а деревня заполнится пустующими домишками, в которых больше никогда не зазвучит детский смех.
Следующим порывом Алии было добежать до отчего дома и броситься в объятия Хаят. Но как она встретит ее? Сможет ли обнять ту, которая когда-то погубила ее собственного сына – хоть совсем и не желала того? Наверное, нет.
