class="p1">Алия развернулась и медленно побрела прочь из деревни, ругая себя за то, что в грусти по ушедшему она напрочь забыла о своих обязанностях. Как могла она так надолго оставить сына и больного мужа? Нужно бежать, пока Сабира не хватилась ее, – иначе объясняться придется до самого вечера.
Поглощенная собственными думами, она даже не заметила, что за ней из-за приподнятой занавески следят внимательные глаза.
– Дочка! Алия! – услышала она знакомый с детства громкий и сильный голос. Агзам, распахнув железные ворота, уже шел быстрым шагом к ней навстречу. Неистовая радость затопила душу Алии при виде старого приятеля отца. Не помня себя от счастья, она кинулась ему на шею и уткнулась лицом в грудь.
– Ну вот и встретились! Вот и славно, – приговаривал Агзам, поглаживая дочь друга по голове. Пахло от него так же, как когда-то от отца, – дымом, медом и прополисом. Запах этот, густой и теплый, как летний улей, ударил в память, и сердце болезненно сжалось. На мгновение ей показалось, что время повернуло вспять, и она снова почувствовала себя маленькой. Реальность вернулась горьким послевкусием, и Алия тихо улыбнулась, смахивая предательскую слезу.
– Постой-ка, да ты никак плачешь? – переполошился Азгам, вглядываясь в лицо девушки. Глаза его оставались такими же добрыми и участливыми, но в них Алия увидела ту же тихую грусть, которая жила в ней самой все эти годы. – Пойдем-ка, дочка, выпьем чаю, у нас как раз самовар закипел. – И Агзам, приобняв Алию за плечи, повел ее в дом.
Глава 28
Гордые люди, как известно, сами выкармливают свои печали. Любовно перебирают свои обиды, все больше и больше укореняясь в мысли, что их сочли недостойными. И через уязвленное самомнение часто не замечают, что глядятся они в собственное отражение.
Давняя вражда между родными братьями – Агзамом и Магафуром – началась в тот год, когда женился младший брат. Тогда Сабире – старшей невестке – окончательно стало ясно: ее в этой семье невзлюбили, навсегда отдав предпочтение тихой и безропотной Анисе – жене Агзама.
– Женаты без году неделя, а им уже и дом, и землю! – шипела она в ухо неконфликтного супруга. – А на свадьбу и телевизор подарили, и холодильник новый!
– А нам коня! И участок большой! – не соглашался Магафур. Уходить от прямой провокации он еще не научился, а опыта дипломатичных переговоров никогда не имел. Навык пропускать сказанное женой мимо ушей пришел к нему с годами.
– Ха, участок! Специально купили в соседней деревне – подальше от себя! Конечно, я-то дочь крестьянки и тракториста, не белая кость, как некоторые! – плевалась огнем Сабира, намекая на знатное происхождение Анисы. Младшая невестка была дочерью очень уважаемого человека – сельского учителя, и за одно это отличие Сабира ненавидела ее всей своей горячей татарской душой.
– Рученьки белые, изнеженные! Даже белье выжать не может как следует! – смеялась она, возвращаясь с традиционных посиделок с чаепитием в доме у свекрови. – И повесила его неправильно – даже наизнанку не вывернула. Так только вещи покойника вешают. Я бы так повесила – меня бы со свету сжила мать твоя! А ей можно, она ж у них любимица!
Аниса, никогда не отвечавшая на выпады старшей невестки при жизни стариков, после их смерти сдерживать себя, однако, перестала. С Сабирой она стала держать себя откровенно холодно, на чай не приглашала, опасаясь ее острого языка и сплетен, собирать и распространять которые Сабира была большая мастерица.
– Видели бы вы, какая у нее грязища! – с упоением рассказывала она соседкам. – А запах в сенях такой стоит, будто она помои неделю не выливала!
Слухи эти, конечно, полетав птицами по деревне, обязательно доходили до ушей помешанной на чистоте и порядке Анисы. Мало-помалу Сабира стала замечать, что младшая невестка держится отстраненно и холодно. А однажды вообще перегородила ей дверь, не желая впускать в дом.
– Ты надолго ли? Мне уйти надо, – заявила она явившейся попить чайку, а заодно и поглазеть на чужое убранство Сабире. – Уж извини, времени нет совсем.
– Что врешь-то? Вон сколько галош у крыльца, да у тебя там весь Башир собрался, не иначе! – возмутилась Сабира, отчетливо слыша за стеной приглушенный шепот. – Никуда тебе не надо!
– Может, оно и так, – спокойно ответила Аниса, наступая на Сабиру и закрывая за собой дверь. – Только надоело мне сидеть за одним столом с той, которая обо мне потом сплетни по всей деревне понесет. Еще и постель мою перетряхивала, я сама видела! Что найти-то там хотела?! Бессовестная ты, вот ты кто!
Неприязнь между Анисой и Сабирой превратилась в настоящую холодную войну, которую способны раздуть только оскорбленные женщины. В ход пошло все: демонстративный плач перед мужем, перечисление всех обид и злых слов от неприятельницы, скандалы. Вскоре братья совсем позабыли дорожку друг к другу – спокойная обстановка в семье оказалась важнее теплых братских уз. А после того, как Агзам стал пчеловодом и разжился средствами, он и вовсе стал персоной нон грата в семье Камаловых-старших.
– Богатые они теперь, с нами водиться не хотят! Неровня мы им, и подарков богатых не сделаем! – убеждала Сабира Магафура, с наслаждением подчеркивая собственную бедность. – Мы люди бедные, с нас взять нечего! «Туганнар – туганнардан туйганнар»[8]. Вот так-то, муженек!
Переступать через собственную гордость и идти на поклон к ненавистным тебе людям – казалось бы, что может быть хуже этого? Оказывается, еще мучительнее и невыносимее смотреть на страдания родного существа. Сабира же с Магафуром пили свою горькую чашу до самого дна – и понимали, что их сыну приходится в тысячи, в миллионы раз хуже, чем им самим.
Если раньше Ильдар, опираясь на руку Алии, еще кое-как вставал и мог немного бродить по окрестностям, то теперь сами подъемы с кровати давались ему с большим трудом. Большую часть дня он лежал в постели в странном полузабытьи, которое даже трудно было назвать сном, поскольку никакого восстановления сил такой отдых не приносил.
От еды он тоже неизменно отказывался. Сабира готовила для сына самые любимые его блюда, нарезала крупными кольцами ранние тепличные огурцы, посыпала их крупной солью, подносила к носу больного. Тот слабо морщился и отворачивал лицо, иногда и вовсе требовал убрать всю еду из дома и не уносить далеко от кровати таз.
Алия понимала – это конец. Как бы ни сопротивлялась Сабира, отрицая тяжелое положение сына, как бы она ни хорохорилась в надежде на выздоровление – зловещая тень смерти со своей косой уже бродила вокруг дома и заглядывала изредка в окно.
В редкие минуты бодрствования Ильдар просил Алию сидеть рядом у его изголовья. Она усаживала рядом сынишку, сама устраивалась у окна и, чтобы Роберт, заскучав, не убежал играть на улицу, тихим и спокойным голосом рассказывала им сказки. Оба слушали с неподдельным интересом и восхищением: один – впервые в жизни, другой – словно в последний раз. А сказка о белой кобылице всколыхнула в умирающем его давнюю страсть и заставила вспомнить давний уговор Алии.
– Нет, к Агзаму обращаться не будем! Да какая тебе лошадь – ты же на ногах еле стоишь! – сказал сыну Магафур. Это, конечно, было большой ошибкой с его стороны, но…
– Пожалуйста, отец, – чуть не заплакал Ильдар. – Только приведи коня, а уж я силы найду встать. Агзам не откажет тебе, он ведь брат твой! Хочу напоследок почувствовать под собой коня. И ветер в ушах, когда скачешь по
