степи.
– Не говори «напоследок», сынок, тебе еще жить и жить! – дрогнувшим голосом сказала Сабира – от слов сына все внутри у нее перевернулось, и она кивнула Магафуру, приглашая его выйти.
– Надо идти, Магафур, – вытирая катившиеся слезы, Сабира уже оглядывала кухню, размышляя, какой гостинец понесет родственникам. От былой ее залихватской удали, гордости и спеси не осталось и следа. О какой гордости может идти речь перед лицом неминуемой потери?
Агзам с Анисой явились следующим же утром. Привезли с собой полную арбу гостинцев и подарков. Сабира с Алией поспешно накрыли стол, придвинули к столу кровать Ильдара, чтобы он, не вставая с места, мог видеть всех присутствующих. Гнедая черноволосая лошадь, помахивая темным хвостом, смирно дожидалась своего часа у ворот.
Никто за столом не проронил ни слова о годах разлуки. Никто не говорил с сожалением об упущенном времени, о несбывшихся надеждах и планах. И никто не смеялся и не злорадствовал над болезнью Ильдара, указывая Сабире, что это дано ей в наказание за гордыню. Нет, перед лицом смерти все оказались равны. Равны и мучительно беспомощны.
Ильдара в тот день было не узнать. Он с аппетитом съел две тарелки своего любимого супа с домашней лапшой, нахваливал отварной рассыпчатый картофель, подивился мягкости сладкой губадии. Громче всех смеялся, целовал ничего не понимающего Роберта, обнимал притихшую Алию. Казалось, так будет теперь всегда.
Усаживали его на лошадь объединенными усилиями Магафур с Агзамом. Вспоминал ли Магафур тот день, когда впервые посадил своего пятилетнего сынишку на коня, – неизвестно. Только, прикрыв ладонью рот, глядел он вслед мчащемуся на лошади по степи сыну. И глаза его были подозрительно влажными.
И вновь свистел ветер в ушах, и сердце ухало вниз на каждом подскоке. И развевалась грива мчащейся галопом лошади, и глухо дрожала земля под тяжелыми копытами. И взирал с высоты на это безумие степной орел, раскинувший в полете крылья. Ильдар все погонял и погонял лошадь, подбадривая ее громкими криками. И не было на свете человека, счастливее, чем он.
Вернувшись домой, он первым делом попросил еще тарелку супа и большой кусок пирога. Потом, усадив рядом с собой сына, лег в постель и позвал Алию: «Посиди со мной немного, я устал».
– И правильно, сынок, погулял хорошо – теперь и отдохнуть не мешает! – вклинилась Сабира. – Пусть отдохнет, не мешайте, дайте ему поспать!
Обрадованная аппетитом сына, она ушла в кухню месить тесто для нового пирога. Она не сомневалась, что после этого Ильдар пойдет на поправку, и тешила себя мыслью о полном исцелении. Ну разве может больной человек столько есть и так скакать верхом?!
Опомнилась она от внезапного вскрика Алии. Перепуганная, она выбежала из кухни. Заострившийся нос и руки, в судороге обхватившие край одеяла, сказали ей обо всем.
Сабира упала в руки Алии и завыла в голос.
Мы все одинаковы перед лицом смерти. Приходя, она стирает все плохое, что было между людьми: ненависть и зависть, гордыню и ревность. Как жаль, что сознание смертности приходит к нам слишком поздно. Возможно, тогда бы мы научились дорожить тем, что имеем?
Глава 29
Мамаши в детском саду, куда ходил Никитка, обновленную, приодетую Лизавету принимать не спешили. Лишь сухо кивали в ответ на Лизкино подобострастное «Здравствуйте», сдавали малышей на руки воспитательницам и убегали, оставляя в воздухе восхитительный запах хороших духов. «Явно не «Красная Москва»! Где же вы только берете такие?» – вздыхала завистливо Лизка, провожая взглядом этих загадочных райских пташек.
Что было в них такого особенного – она и сама не могла объяснить. Такие разные – молодые и не очень, ярко одетые фифочки и незаметные скромницы, – все они казались Лизе небожительницами, представителями самого высшего слоя общества, куда она тщетно стремилась попасть. Стремилась – и не могла, несмотря на все ее старания.
Стоило ей лишь подойти к одной из них и заговорить о чем-то отвлеченном, как ее окидывали удивленным взглядом с головы до ног. Затем следовали одна-две вежливые реплики, бросался выразительный взгляд на часы, и дама, распрощавшись, поспешно уходила. «Ну и катись, катись! – злобно думала Лизка. – Очень мне хотелось с тобой подружиться, как же… Как-нибудь обойдусь!»
Конечно, Лизке отчаянно не хватало общения. Но подруга нужна была ей лишь как фон, оттеняющий ее богатство и «успешность». Она бы снисходительно выслушивала жалобы на безденежье, на мужа-пьяницу и давала бы умные советы, которыми априори подруга воспользоваться не сможет. Нет, подруга нужна была ей лишь как средство самоутверждения, но в этом Лизка не призналась бы даже самой себе.
Подсознательно она чувствовала, что сильные духом женщины в подруги ей не годятся. Например, та красотка в модном джинсовом комбинезоне и с золотыми часиками на тонком запястье. Она всегда приезжала одной из последних, торопливо переодевала сына и уходила, не удостоив Лизку даже взглядом. Перед воротами детского сада ее ждал собственный автомобиль – белая «Волга», которую она водила не хуже любого мужчины. Вот с ней – Лизка отчетливо чувствовала это – дружбы бы не сложилось никогда. Вдохновленная красивой картинкой, Лиза стала упрашивать Георгия научить ее водить автомобиль, но тот пришел в ужас, и затею пришлось отложить на неопределенный срок.
Лизка недоумевала. Если с красоткой все было более-менее понятно, то почему же остальные обходили ее стороной?! Она очень старалась быть похожей на них: копировала их прически, наряды, макияж, не осознавая, что делает это грубо и неумело. Но совсем не думала о том, что у этих женщин элементарно не оставалось времени на пустопорожние беседы – они работали с утра и до позднего вечера. Впрочем, идею подружиться с этими гордячками и быть вхожей в их круг Лизка по-прежнему лелеяла в своих мечтах – до тех самых пор, пока не повстречала случайно во дворе своего первого мужа.
Этот голос Лизка бы узнала из тысячи. Принадлежать он мог лишь одному человеку – Николаю Синицыну, бывшему мужу, жизнь с которым Лиза предпочла бы забыть, как страшный сон. И он сейчас стоял перед ней. Но как же он изменился за это время!
– Коля? – позвала она, допуская мысль, что ошиблась. Мужчина резко обернулся, и в глазах его мелькнуло удивление.
– Лизка, ты?! Тут? Какими судьбами?
Лизка не могла прийти в себя от изумления. Куда только подевался тот замурзанный мужичок с плутоватым взглядом и вечным желанием расслабиться и выпить? Вместо него сейчас перед ней предстал почти принц – роскошно одетый, приятно пахнущий, весь выхоленный, как породистый конь. Пожалуй, в нем ничего и не осталось от его прежнего облика. И ненавистные черты его, которые она ежедневно подмечала в лице сына, вдруг заиграли новыми красками, когда он, радостно улыбаясь, вдруг взял ее за руку.
– Слушай, я так рад встрече, правда! Как Никитка, большой совсем? Ты не торопишься?
– Да, я тут замуж вышла, – невпопад ответила Лизавета, подсчитывая про себя стоимость модного пальто и одеколона бывшего мужа. – А ты здесь живешь, значит? Так мы, оказывается, соседи! Как же так получилось, что не столкнулись ни разу?
– Да всего месяц назад переехал! Я птица вольная, сегодня здесь, завтра там. Пойдем покажу тебе свои пенаты, – и Николай повел Лизавету в подъезд.
Квартира Николая оказалась вдвое меньше, чем квартира Георгия Михайловича, но радовала глаз свеженьким
