меня так, что шрам остался! И газоны с двенадцати лет косила. Стоило мне получить деньги в подарок на день рождения, конфирмацию или другой праздник, ты тут же их забирала — дескать, отложить на учебу. Обещала, что все останется на месте. А когда пришла просить взаймы, ты сказала, что папе нужно положить мои накопления на ваш счет, чтобы взять кредит на починку крыши и отопления.
— В первый раз об этом слышу. — Джо поглядывает на родителей. Он ошарашен не меньше моего.
— Вы думали и дальше держать меня в подвале, как держат на чердаке Марину Бустагранде! — кричу я.
— Марина патологически застенчива, — объясняет мама. — У нее абсолютно другой случай.
— Вы обращались со мной так, будто я нуждаюсь в опеке, а я нуждалась во впечатлениях! Я закончила Монтклер с отличием, при этом работая полный день, а вы думали, что Ратгерс мне не по зубам? Я способная!
Мне становится трудно дышать. Мама тут же вскакивает, достает из шкафчика бумажный пакет для завтраков и протягивает мне.
— Дыши в пакет! — командует она.
Закрыв глаза, я сижу с пакетом в руках. Но не раскрываю его. Медленно вдыхаю сама по себе. Нельзя сейчас показывать слабость.
— Прости нас. Мы понимали, что у нашего решения есть недостатки, — признает мама, обхватив голову руками. — Но мы заботились о фамильной чести.
— Фамильной? — В гневе я отбрасываю пакет. — Хватит задирать нос. Фамилию Каподимонте можно найти разве что на борту самосвала. Она не стоит на Великой хартии вольностей. Носители твоей девичьей фамилии не жертвовали на строительство собора Святого Патрика или моста Верраццано[34]. Никто нашу фамилию не вспомнит и не выговорит с первого раза, разве что какой-нибудь коллекционер винтажных фарфоровых ламп с лепными цветочками[35]. Много лет Каподимонте долбили камень в Италии, потом приехали сюда и долбили сланец, пока не занялись продажей мрамора. Мы работящие италоамериканцы, сумевшие зажить неплохо. Раньше этого «неплохо» хватало, потому что все друг друга поддерживали. Не думаю, что нас скрепляли деньги в банке или жажда их приумножения, мне казалось, у нас есть миссия. Вроде как… любить друг друга.
Я смотрю на родных. Их лица будто застыли. И тут мама разражается криком:
— Господи! И что? Ну помогли мы твоему брату! — Мамин голос все громче, в нем все больше раздражения. Веры в свою правоту. — Это был наш шанс подняться. Наконец заиметь в семье высококлассного специалиста. Разве это не пригодилось, когда агенты ФБР явились к нам на порог?
— Что же тогда получается? Вы все наврали про обвал рынка. Он поднялся, я знаю. Мои деньги не пропали, это вы их присвоили.
— Джесс, тебе достанется даже больше прежнего, когда ты продашь дом после нашей смерти, — убеждает меня отец.
— Вы забрали то, что мне причиталось. Отняли мое будущее и подарили его своему сыну, потому что он важнее меня! Сексисты чертовы!
— Ну хватит, — предостерегает папа.
— Сыну — все, дочкам — ничего!
— Мне оплатили свадьбу, — вставляет Конни спокойным голосом. — Я очень благодарна.
— Мне тоже, но только половину. Мама поддалась на уговоры и позволила семье Биланча оплатить установку ледяной скульптуры в форме сердца на столике, где подавали моллюсков, и теперь я до второго пришествия у них в долгу за ненужное излишество, которое нам было не по карману.
— Я думал, что стол с моллюсками оплатил я. — Папа сердито смотрит на маму. — Это для меня новость, — говорит он, откидываясь на спинку полукресла.
— Да неважно, кто там еще где схитрил. Главное, что вы вложили в сына мои ресурсы, которыми не имели права распоряжаться! А я безропотно сижу в этой подвальной каморке.
— Бесплатно, — бормочет мама. — Мы с тебя ни цента не взяли.
— А ты сама там поживи. И ночи не выдержишь. Мне за это еще доплачивать должны. Бабушка Монте умерла, лишь бы только в подвал не селиться.
— Да как ты смеешь! — По лицу матери текут слезы.
— Я пытался обустроить подвал получше к ее приезду, и для тебя тоже старался, — с грустью замечает отец.
Вот уже и сердце за него болит. Я встряхиваю головой. Так они и ловят тебя, Джесс. Берут на жалость.
— Пап, я знаю, что ты вложил много сил. А вот мама — не очень. Ты всегда напоминаешь, сколько вы сделали для меня, а сколько сделала я — забываешь. Не вы одни готовы разрезать пирог на всех.
— Пока что это меня ты без ножа режешь. Проще и правда воткнуть нож мне прямо в сердце.
— А тетя Лилиан знала? — спрашивает Конни. — Ну, про дела дяди Луи?
— Лил было все равно, чем он там занят, лишь бы снимал обувь при входе, — устало отвечает мама. — Их пушистый ковролин «Карастан делюкс» за тридцать восемь лет ничуть не истерся.
— У тети Лил свои деньги есть, — добавляет Джо. — Она сказала, что не доверяла дядиной «манере вести дела». Поэтому много лет откладывала и в деньгах не нуждается.
— В семьдесят седьмом году ее признали лучшей распространительницей «Эйвон» в Нью-Джерси, — вспоминает мама. — Лил — сама себе хозяйка. Этого у нее не отнять. У моего брата хватало закидонов, приходилось как-то с ними бороться. Бывало непросто. Так что не надо меня осуждать за то, что порой отправляла его на Остров на недельку-другую.
— На пять с половиной лет, мам, — поправляю я.
— Давай смотреть правде в глаза. Луи взял тебя под крыло, — воодушевленно начинает папа, сложив пальцы щепоткой. — Ну правда, Джесс. Что бы ты делала со своим дипломом специалиста по Италии?
— По итальянской культуре, папа! Мрамор! Дизайн! Предметы старины! Искусство! Семейное дело! Благодаря учебе я смогла проектировать объекты для клиентов. Я не сидела сложа руки.
— Допустим. Но Луи пришел на помощь, когда ты пустила ко дну собственный брак, — опять укоряет мама. — Не забывай об этом. Все из-за твоего развода. Отказалась от своей жизни непонятно ради чего.
— Не отказывалась я от своей жизни, я начала с чистого листа. Доктор Шэрон сказала, что все к лучшему — развод был для меня единственным вариантом спасти себя. И я поступила правильно. Мне плохо вовсе не от разрушившегося брака. А от всего этого! — восклицаю я, размахивая руками.
После чего встаю из-за стола и ухожу вниз вместе со своей раздутой сумкой. Провалявшись на постели неизвестно сколько, открываю глаза и вижу над собой лица Джо и Конни.
— Джесс, я не знал, что деньги были твоими, — ласково говорит брат.
— Верю.
— На тебя столько всего навалилось, — сочувствует сестра.
— Конни, твое имя сегодня даже не упомянули ни разу. Родители
