славным кондитером и, возможно, даже приличным человеком. – Фелиция свысока посмотрела на Карасевича.
Тот напряженно улыбнулся.
– Сочту это за комплимент.
– Вы видели утренние газеты? – спросила Фелиция Аделаиду. – За молочницей, которую вы называете Барыгой, сегодня пришли.
Аделаида ахнула и уронила вилку.
– Не может быть! – воскликнул Карасевич. – Опять чэбэры?
– Опять ваша работа, офицер. Браво, – сухо похвалила Фелиция.
– Опять? – переспросила Аделаида. – Офицер?
– Оперуполномоченный Отдела контроля удовольствий, – представила Фелиция Карасевича своим твердым низким голосом.
Тот неловко пожал плечами. Аделаида вскочила.
– Вы, вы… я доверилась вам!
– Ада, дорогая, вы в полной безопасности, – промурлыкал офицер. – Я могу даже хлопотать о поощрении для вас за успешное сотрудничество.
– Сотрудничество? – Аделаида отшатнулась, и стул позади нее упал. – Аресты на складе фруктов… Вы использовали меня!
– Булочная – тоже его рук дело, – добавила Фелиция.
– Так, значит, вы не случайно поселились в одной парадной с Паулиной Марковной! – Аделаида схватилась за голову испачканными в муке руками, и ее виски побелели.
За окном послышались грохот и дребезжанье, в счастливый запах пирога впрыснулась вонь выхлопных газов.
Аделаида подбежала к окну. На противоположной стороне улицы остановился крытый грузовик ЖЧБР.
– Это за мной, – сказала Фелиция.
– Но зачем? – воскликнула Аделаида. – Зачем вы пришли, если все знали?
– Я устала. Я больше не хочу жить крысиной жизнью, прятаться под чужими именами, менять адреса, ждать… каждый день ждать треск мотора. Время пришло.
– Но это же самоубийство, – недоумевала Аделаида.
– Ада, милая, не сгущайте краски, – улыбнулся Карасевич. – Мы вовсе не злодеи. Фелицию ожидают комфортные условия, любимая работа, которой она не могла заниматься все эти годы. Республика ценит таланты такого уровня.
Фелиция резко встала и направилась к балкону.
– Дорогая, куда вы? – вскочил Карасевич. – Мы нисколько не спешим, доешьте пирог.
Но та уже вышла на балкон и… заперла за собой дверь! Карасевич подергал ручку, постучал по стеклу вспотевшей ладошкой – Фелиция стояла к нему спиной, осматривала улицу и не обращала на него внимания. Карасевич затряс дверь, стекло задребезжало.
В это время Аделаида выглянула в окно на кухне и увидела внизу среди зрителей мужа и дочь. Пока Карасевич пытался отпереть балкон и забыл про нее, она схватила пирог и побежала с ним к выходу из квартиры. Карасевич кинулся было за ней вдогонку, но тут раздался голос Фелиции. Она обращалась к толпе внизу. Ее узнали.
– Они внушают вам, что вы должны отказаться от удовольствий ради Республики. Они лгут вам, что в прекрасном нет необходимости.
В толпе пробежал ропот.
– Будьте благоразумны, откройте мне! – Карасевич со всей силой забарабанил в балконную дверь, но Фелиция словно не слышала его.
– Запомните: если в вашей жизни нет радости, значит, вы служите лжи!
Внизу раздался свист, потом аплодисменты. Карасевич побежал на кухню, схватил сковородку, вернулся к балконной двери и шибанул со всей силы по стеклу. Оно, конечно, разбилось, но неудачно – из рамы торчали длинные осколки.
Карасевич потянулся к щеколде, порезал руку и взвизгнул.
– А правда в том, – продолжала Фелиция, – что вы имеете право на счастье. И вы должны служить только ему.
Карасевич обмотал руку полотенцем, оно сразу пропиталось кровью. Он кинулся ко второму окну, распахнул его и заорал:
– Лейтенант! Что вы там мнетесь? Тащите свои задницы сюда!
Двое в черных плащах стояли с краю толпы. Аделаида как раз вынесла пирог, и все лица, включая офицерские маски, повернулись к ней.
– Шевелитесь, или я вас разжалую, дебилы! – срывая голос, прокричал Карасевич.
По лестнице загремели тяжелые шаги.
В это время Аделаида среди толпы под балконом нашла своих домашних. Ее дочь, нахмурившись, слушала Фелицию. Но и одновременно принюхивалась – незнакомый ей аромат тоже рассказывал о чем-то новом и, в отличие от слов, был очевиден. Неоспорим. От него некуда было спрятаться. Кажется, только он и удерживал ее под балконом, заставляя слушать.
– Они похищают лучших музыкантов, художников, модельеров, кондитеров. Они крадут их у вас! – несся над улицей голос Фелиции.
Петр Иванович стоял рядом с дочерью. Он и рад был бы уйти от греха подальше, но этот воздух – еще хотя бы глоточек, еще хотя бы это, как его… еще хоть чуток подышать! Да и раз Маруся не убегает, значит, немножко можно – она лучше знает все эти указы и того… правила.
Аделаида поднесла им пирог. Маруся машинально взяла кусочек, попробовала. И – о чудо! – лицо ее посветлело, будто она искала ответ и вдруг он сам к ней пришел, простой и свежий, как булочка. И больше не нужно хмурить брови, не о чем сжимать губы – все прояснилось, и даже удивительно, почему этого не было ясно всегда.
Петр Иваныч тоже откусил пирога – и горькие складки его рта разгладились. Будто правда, какая она есть, отодвинула всю ерунду и все стандарты. Что же это получается, можно больше не притворяться?
Аделаида стала раздавать пирог соседям, и он не кончался.
– Я не хочу служить, я хочу жить! – выкрикнули из толпы.
– Верните булочную! – пробасил кто-то с набитым ртом.
За поворотом послышались звуки духового оркестра.
– К черту марши! – раздался возмущенный вопль кого-то из зевак.
В это время двое в плащах поднялись в квартиру к Карасевичу и протопали к балкону.
– Они охотились за мной все эти годы. Но я отказываюсь служить тем, кто отнял у жизни вкус. – Голос Фелиции плыл над головами, смешиваясь с ароматом пирога.
Толпа одобрительно загудела. Снова раздались аплодисменты. В это время чэбэры высадили балконную дверь.
– Слышите? Я служу только радости! И я останусь верна ей.
В руках Фелиции блеснул короткий черный нос револьвера. Двое в масках возникли на балконе, как два палача. Фелиция выстрелила себе в висок.
* * *
Зеваки под балконом в это время поедали пирог. Когда раздался выстрел, толпа вздрогнула, озираясь. Но чэбэры уже подхватили тело Фелиции и унесли с балкона, так что не все успели понять, что произошло. К тому же в этот момент из-за поворота показался духовой оркестр, и звуки марша ударили по ушам своими литаврами.
– Вальс давай! – потребовала толпа.
Музыканты остановились и опустили инструменты, вдыхая неизвестный сладостный газ.
– Чарльстон! Заряжай чарльстон! – выкрикнул кто-то, околдованный смесью корицы и апельсиновой цедры.
Аделаида понесла пирог оркестру. Музыканты увлеченно задвигали челюстями. Из кузова ОКУ выпрыгнул рядовой чэбэр и в нерешительности застыл на полдороги к эпицентру аромата. Аделаида подошла к жандарму поближе. Он снял страшный шлем и оказался совсем мальчишкой, причем конопатым. Взяв свою долю пирога и откусив первый кусочек, паренек проглотил остальное в два приема, а крошки с ладоней отправлял
