я поняла, что выгляжу беднее других. Джулия, худенькая смешливая девочка с третьего ряда, спросила о моей одежде. Правда ли, что вся она из секонд-хенда. Ее голос звучал дружелюбно, но я ощутила тревогу. Нет, произнесла я. Это не было ложью – мне вообще не покупали одежду, даже в секондах. Все, что мы с братом носили, отдали маме ее подруги. Странно, сказала Джулия задумчиво. Она скользнула по мне взглядом, словно пытаясь незаметно свериться с тем, что предположила. Я не знаю, где можно купить такую одежду, добавила она. Я ощутила ужас – ее тон был спокойный, и я не понимала, что именно сейчас происходит. Я привыкла к бесхитростной детской вражде с обзывательствами, обидными считалками и прозвищами, и то, что было похоже на обычный разговор, поставило меня в тупик. Я замерла, пытаясь подобрать слова для ответа, но Джулия уже задавала следующий вопрос: «Кстати, а где именно тебе купили одежду, в которой ты сейчас?» Кровь прилила к лицу, от крови набухла шея, и горло вдруг стало узким, а голова, также полная крови, – тесной. Я заговорила сбивчиво, смущенно и отчаянно – мне хотелось убедить одноклассницу в том, что мои странные вещи все же имеют происхождение. Я стала рассказывать про туфли, купленные в магазине гродненской обувной фабрики «Неман», – обувь была единственным предметом, который доставался мне новым – но Джулия смотрела за мое плечо, еле заметно улыбаясь, и я понимала, что говорю напрасно.
До того, как соседка по парте по имени Наташа заразила меня вшами, все было терпимо. Моя старая и немодная одежда привлекала не так много внимания, как обритая налысо голова.
Наташа была из многодетной семьи. С матерью, братьями и сестрами она жила в общаге обувной фабрики через дорогу. Отцы детей пропадали на шабашках в России, в запоях и тюрьмах. Наташа рассказывала мне, как трудно ей делать уроки: в тесном жилище не хватало места для того, чтобы разложить учебники и тетради, а вечный шум отвлекал от заданий. Кроме того, ей приходилось следить за младшими: забирать их из сада, разогревать или готовить ужин, решать их споры и разнимать драки, переодевать в чистое, утешать и развлекать.
Наташа подолгу носила одну и ту же одежду. От нее пахло сыростью и старой мебелью. У нее постоянно заводились вши – злобная фельдшерица часто утаскивала Наташу в свое логово после общеклассных осмотров. Не знаю, почему ее не отсадили за отдельную парту на время болезни, почему не предупредили мою мать о том, что нужны особые гигиенические меры. Фельдшерица уводила Наташу ни слова не говоря, учительница началки Анжела Андреевна молчала, когда Наташу дразнили за многодетную семью, разных отцов и пьющую мать. Наш класс самостоятельно вырабатывал правила социальной навигации: бедные и странные достойны осмеяния, отличия и особенности не поощряются, неудачи и уязвимости – козыри в травле. Наташа держалась тише воды ниже травы: носила только серое, белое и черное, не пользовалась косметикой, почти не делала причесок. Она контролировала каждое свое движение, поэтому я, сидя в двадцати сантиметрах, не замечала, что она болеет. Наташа почесывалась время от времени, словно ей не так уж этого и хочется – легче было предположить нервозность, а не педикулез.
Я же стала чесаться настойчиво и часто. Хуже всего было по ночам. Запустив пальцы в темное каре, я царапала кожу головы, пока мать не говорила: «Да спи уже». Я старалась не двигаться, но зуд не проходил. Спустя некоторое время мать заподозрила неладное. Она усадила меня на табуретку и, хоть еще стоял день, включила свет. «Сколько же тут гнид», – воскликнула мать с ужасом. Она отвела меня в ванную и велела раздеться. Пошарила в корзине, вынула упаковку одноразовых бритв и достала одну, потом сходила в комнату за ножницами. «У тебя вши. Они кусаются, и их будет становиться все больше – вши откладывают яйца. Эти яйца липкие, они крепятся у корней волос, поэтому придется тебя побрить», – сказала мать. Я разрыдалась. Завтра нужно идти в школу, и было невозможно представить, что я войду в класс без волос. Я пробовала поспорить: доказывала матери, что надо мной будут издеваться, что все будут пялиться и показывать пальцами – не только мой класс, не только вся началка, но и старшеклассники, с которыми мы встречаемся на большой перемене в столовой. Мать была непреклонна. Она строго сказала, что я должна это выдержать, приводила какие-то героические примеры. Особенно мать упирала на то, что налысо бреются последовательницы Павла Глобы. Мать и ее подруги делали это в тот год, когда плели пояса кушти из цветных нитей, а потом ездили в Минск для проведения обряда. У меня есть фотография: женщины в белых костюмах (похожие носят на тхэквондо) стоят в несколько рядов, почти у всех колючие короткие ежики. Края их самодельных цветных поясов заканчиваются кисточками – словно волосы, чуть изменив вид, перенеслись с голов матери и ее подруг на талии, обернулись священными оберегами древней и далекой религии.
Мать рассказывала про сакральный смысл бритья, а я продолжала всхлипывать. Я знала, что взрослые женщины иногда ходят без волос – такое показывали по телевизору, в фильмах, где были дерзкие и опасные героини. К примеру, в «Пятом элементе» актриса Ева Сальвейл играла инопланетянку с татуированной лысой головой. Но лысых детей я в фильмах не видела. И поясов кушти у детей не было тоже. Я возражала, но силы уже были на исходе: одетая мать, стоя во весь рост рядом с ванной, не выпускала из рук ножниц, а я, голая, сидела внутри. Моя судьба, в общем-то, была решена задолго до того, как я произнесла последнее слово.
Щелк-щелк – пряди, срезанные стальными лезвиями, падали мне на ладони. Когда мать убрала длину, она тщательно вымыла ножницы и положила на полотенце сушиться. Потом намылила мне голову и стала водить по ней бритвой. Я не узнавала себя в зеркале – инопланетянка, дикарка, чучело. «По-моему, выглядит нормально», – сказала мать. Для школы мать купила мне несколько вязаных крючком шапочек. Одна была белая, вторая – бледно-синяя, а третья – желтая. У каждой сбоку было по вязаному цветку в тон. Шапочки ничего не прикрывали: ряды свободной вязки позволяли рассмотреть, что под ними бритая голова. Старшеклассники несколько раз срывали эти шапки и, прищурившись, рассматривали меня, словно энтомологи. Дети из младших классов полукругом выстраивались за их спинами. Раздавался смех.
Иногда старшеклассник передавал шапочку кому-то из публики, и тогда я бросалась за ней. Но шапочка продолжала гулять. Ее то
