лагерей.
Я пытаюсь прочесать историю гребнем слов, но она не поддается – спутанная, с всколоченной, как у дикого зверя, шерстью, история ломает зубцы моего инструмента. Так история отрицает мою систему упорядочивания. У Елены была своя система, свой способ описания мира и прошлого. Еленин гребень легко и гладко ходил по ее аккуратным прядям, но выдергивал волосы бабкиной сестре Серафиме, выдирал клоки из моей бабушки и прабабки, из моей матери и меня самой. Ее гребень царапал. Он был наточен, словно старая цирюльникова бритва, и легко отсекал то, что не ложилось в заранее приготовленную форму. Он был горяч, как щипцы для завивки. Возможно, это заложено в самой природе гребня. Возможно, я не должна больше искать подходящий – нужно просто предъявить все клубки, спутанности и колтуны, дать место непарадной, пропитанной слезами и потом путанице.
Один из снимков, находящихся в гродненском архиве, называется так: старший надзиратель Гродненского зоопарка Жеромский и его жена с молодым львом, выращенным в их доме, г. Гродно, 1938 г. Я так и эдак верчу слова «старший надзиратель». Почему в зоопарке обратились к терминологии тюрем? Вряд ли сотрудники думали, что занимаются неблаговидным жестоким делом. Тогда почему должность назвали именно так? Вероятно, никто не посчитал эту метафору проблемной. Некоторым людям положены надзиратели – и, разумеется, они нужны всем зверям.
Лев, запертый в тесной клетке без единого деревца, досадливо дергает хвостом. Он закрывает глаза, чтобы мельтешащие рядом люди исчезли. Льва клонит в сон. Его дыхание замедляется и выравнивается. Льву снится темно-бордовый ковер, шуршащее фиолетовое платье и песочного цвета брюки со стрелками. Он не знает о саванне. Он выращен надзирателем.
Сослагательное наклонение
Когда я перешла в пятый класс, Елене было сорок семь лет. Это не так уж много, думаю я сейчас. Тогда же она казалась мне очень и очень взрослой. На детском языке это значило: жизнь прошла, все интересное и новое уже случилось. Я, ограниченная в своих представлениях о времени, не могла вообразить, что происходит в жизнях людей после юности. Мое ощущение времени определялось регулярностью интенсивных событий, и с этой рамкой я обращалась ко всему. Без впечатляющей карьеры и сексуального, магнетического тела женщина останавливалась, словно собачка из подземного перехода, у которой кончился завод.
Кажется, что в последние двадцать лет она выглядела все так же: с длинными узкими пальцами и худыми ладонями, она напоминала странную птицу, чье крепкое туловище не наводит на мысли о воздухе и движении, однако вполне способно на них. Я была заворожена ее телом. Его нельзя было назвать источающим сексуальную энергию или устанавливающим романтическую власть, однако нечто значительное и незабываемое у него было. Оно утверждало возможность стать кем угодно: полководицей, красавицей Элен с мраморными плечами, завучем, лесничей, старой девой, деревом или вставшей на дыбы белой лошадью. Она была очень и очень высокой – я редко видела женщин такого роста. Она, без сомнений, была красивой.
В садоводческих чатах предупреждают про новый вид обмана: мошенники продают луковицы и саженцы растений, которых не существует в природе. Изображения делают при помощи искусственного интеллекта. Я вижу одно такое объявление. Там обещают кустовые гибридные лилии. Картинки, яркие, гладкие, лишенные мелких деталей, с неправильной светотенью, показывают странные конические кусты, усыпанные цветами. Женщина присылает это объявление в чат, чтобы посоветоваться с более опытными садовницами. Кто-то отвечает коротко и вежливо, мол, такого, конечно, не бывает. Но большинство возмущены наивностью спрашивающей. «Завтра нарисуют цветочный корабль, и люди будут тоже вестись на этот развод. Абы красиво», – пишет Жанна. Алла добавляет цитату из Пушкина: «Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад!» Я задумываюсь над этими реакциями. Картинки выглядят не слишком правдоподобно, но их чрезмерную гладкость можно принять за фотошоп, а не порождение искусственного интеллекта. Кроме того, сейчас можно сделать гораздо более убедительное изображение фальшивых цветов, которое запутает даже Жанну и Аллу. Всегда ли садовницы, язвительно отреагировавшие на вопрос о кустовых лилиях, отличают подлинное видео от сделанного ИИ? Их возмущение и насмешки говорят о том, что обмануть можно только очень глупых. Но так ли это? Возможно, эмоции, вложенные в ответ на весьма невинный вопрос о лилиях, связаны с желанием сохранить чувство безопасности и контроля. Садовницы убедили себя, что неправду распознать очень просто и что в новых технологиях нет ничего особенного – все тот же рыночный обман, все тот же старый трюк.
По истории браузера я пытаюсь понять, что Елена делала в интернете, как находила информацию, что именно ее интересовало. Она читала про старых звезд эстрады и кино, искала материалы о культуре и искусстве, изредка открывала политические новости. Это было бессистемное, хаотическое чтение: разные сайты, разные персоны и сюжеты. Думаю, она могла обнаруживать ссылки в ленте «Одноклассников» или даже на всплывающих баннерах. Течения, бушующие в интернете, несли ее то в одну сторону, то в другую. Волны информации качали ее до головокружения, а потом резко выбрасывали на берег – ошарашенная всем этим движением и шумом, она не знала, что и думать. Грязноватые потоки, искусственные русла – интернет обрушивался на Елену как стихия. Это соответствовало ее представлениям о современном мире. Время, прежде проходившее сквозь предсказуемые советские пейзажи, сквозь общую, разделенную на всех бедность девяностых и нулевых, привело Елену в шумное и грязное место, в котором деньги брались неизвестно откуда и исчезали непонятно куда. Оплатила коммунальные, сходила в магазин и на рынок, вызвала сантехника, обновила сапоги – вот и кончилась пенсия. Чтобы было на что жить, приходится продолжать работать. Каждый день Елена ездит в Ольшанку – один из новых микрорайонов на самом отшибе. Час на маршрутке, пересадка на остановке «Вишневец–1». Я представляю, как Елена наклоняет голову в бордовом берете, чтобы пройти в низкий проем двери, как, сжав поручень, медленно выставляет ногу на тротуар, вся подбирается и наконец сдвигает центр тяжести наружу. Люди, которые хотят войти в маршрутку, с раздражением отводят взгляды от ее лица. К новой Елениной школе не ходят автобусы и троллейбусы – только эти белые бусики с раздвижной дверью, низким потолком и узеньким проходом.
Елена так и не научилась пользоваться смартфоном. У нее был маленький кнопочный телефон, и в интернет Елена заходила только по вечерам. Она включала старый ноутбук, который работал от розетки (аккумулятор давно перестал держать заряд), просматривала новостную ленту на домашней странице, заходила в «Одноклассники», гуглила затейливые рецепты. Вбивала в поиск мое имя. Читала мои старые стихи. Подолгу смотрела на фотографии. Находила новый
