бравировать отличной от метрополии фонетикой – кто способен на такое? Не знавшая беларусского языка, не любившая беларусской литературы, Елена не ощущала, что что-то теряет. Ей хотелось принадлежать к огромной, пусть и неродной, стране.
В истории семьи Елену интересовали выдающиеся личности: муж бабушкиной сестры Серафимы, баптистский проповедник, в честь которого названа улица в Гданьске, – вот и все. Она не пыталась узнать о других родственниках, не оставивших столь заметного следа, не соединяла их биографии с историей территорий, на которых эти люди жили – просто начала новую главу. Елена и Тамара жили по канонам советской памяти: короткой, всеобщей, а не личной, сконцентрированной на достижениях, а не трагедиях и потерях.
Я хочу увидеть Гродно Елениного детства и юности – его высокие деревья, его машины и автобусы, магазины и ноябрьские демонстрации, скользкие тротуары и пышные симметричные клумбы. Это и мой город тоже: мне досталось многое из того, что знала Елена. Я помню, как выглядела Советская площадь до реставрации, как мимо автобусных окон проплывал белый фонтан, скрытый в тени огромных лип и каштанов. Фарный костел венчала серебристая жестяная крыша вместо теперешней бирюзовой, а у Старого замка не было никаких куполов и башен – только суровые охристые стены.
Я снова, как делала уже много раз, просматриваю подборки старых фотографий, ищу инстаграм-аккаунты[8], в которых анонимные энтузиасты обращают вспять время. Там более узкие улицы, там густо растут деревья, сплетаясь кронами, и там стучат каблуки ее туфель – Елена торопится в университет, Елена возвращается домой, Елена идет на работу, Елена возвращается, Елена едет в больницу. На этот раз возвращения нет.
Поэтому вспять, вспять, вспять.
Я хочу увидеть наш с Еленой город до того, как он стал нашим, до того, как кто-либо из нас появился на свет. Гарнизонный костел возвышается над Фарным. Разрушенный мост лежит в реке, словно позвоночник доисторического животного. Взрывают и строят. Шрапнель и задники фотоателье. Портянки и запонки. Кровь и ягодный сок, стекающие из уголка рта. Я переключаю картинки, словно двигаю челюстями. Раз-раз-раз – и картинки из разных времен раскрошены и слиты в одно целое. Я кормлюсь прошлым так же, как раньше – случаями из багрового учебника Розенталя.
Мы никогда не обсуждали архитектуру. Догадываюсь, что ей нравились старые стили: ренессанс, маньеризм и барокко, а еще неоклассицизм и ампир в их более давнем, европейском изводе. Не знаю, как Елена относилась к советскому ампиру – пышным чиновничьим вотчинам, рядом с которыми всегда было открытое пространство. Невыносимо долго идешь под нависающей тенью учреждения, и, как сверчок из присказки, знаешь свой шесток, – таков был смысл этой обширной пустоты. Прежде чем войти, пожираешь эти колонны глазами. Шаг, шаг, еще шаг – а вход все так же далеко, словно кто-то отодвигает от тебя заветное здание.
Елена соединяла тело, пространство и роль, я же разъединяю. Мне хочется рассмотреть советскую улицу как бытовое пространство, пейзаж обыкновенного человека. Улица – нить жизни. Она вшивается во все воспоминания, она устанавливает отношения с идущими по ней людьми, влияет на жилища, чьи окна глядят на спроектированный по генплану ансамбль.
Я хочу просмотреть старые путеводители по Гродно, наборы советских открыток и фотографии, которые продают коллекционеры. Возможно, сравнив несколько перспектив, несколько визуальных историй – официальную государственную, Еленину и чью-то еще частную – я увижу наш общий город по-новому. Вдруг здесь окажется ключ к пониманию того, как Елена мыслила свои корни, как видела свою культурную и духовную генеалогию?
На «Аукционах Беларуси» нахожу странные, поражающие меня немецкие открытки. Они изображают разрушенный мост через Неман. Текст, напечатанный жизнерадостным туристическим курсивом, гласит, что мост взорвали отступающие войска Российской империи. Я пытаюсь разобрать слова на обороте. Немецкие фразы, написанные синим химическим карандашом, неразличимы. Линии вздымаются и опадают, как на кардиограмме. Одна открытка отправлена в Любек, другая – в Баден-Баден. Почему они, подписанные из Гродно в Германию, оказались на беларусских аукционах? Скорее всего, их не успели отправить. Жизни обрушились, как и тот мост, что был превращен в хвастливую открытку.
Эти открытки стоят довольно дорого – дороже, чем оригиналы фотографий того же периода. Вероятно, потому, что в данном случае их «открыточность» является дополнительным сообщением. Удивление вызывают не только эти изображения сами по себе, но и форма их существования. Война, которая в письмах домой обычно очищается от крови, в этой открытке обнаруживает свою суть. Взгляните на этот разрушенный мост в далеком-далеком городе. У нас есть несколько ракурсов: с одного берега Немана и другого, с холма и его подножья. Вы можете выбрать классическую картинку, где на фоне моста вид на город, а можете взять более абстрактную, демонстрирующую линию слома.
Чем больше исторических журналов, блогов и форумов я читаю, тем сильнее вижу сходства их тона с Елениным. Торжественность, которую во многих пробуждает история, у Елены, однако, была связана с матерью. После смерти Тамары эти отношения сделались чем-то вроде мифологии: прекрасная и великолепная, Тамара стала не живым человеком, но образом. В искусстве Елену часто интересовало то, что было связано с ее семейной динамикой: книги про умных, любящих и жертвенных родителей, фильмы про одиноких, живущих с матерями людей.
Моя мать верит в «проигрывание мистерий». Это значит, что человеческие судьбы повторяют некий божественный узор, изначальные, исполненные великого значения истории. Для матери «мистерии» имеют сакральный, магический смысл. Елена, далекая от религии, описывала свою жизнь с матерью в схожих терминах. Ее радавод[9] начинался с рождения Тамары. До Тамары не было никого.
Я пытаюсь разглядеть Елену с помощью всех доступных мне инструментов и механизмов. Я прикладываю разноцветные стеклышки антропологии, социологии, истории, психологии, расстегиваю пуговицы, веду скальпелем, работаю киркой и лопатой. Я хочу добыть Елену из чужих книг, вырастить в пробирке, нарисовать и достать из-под земли. Мне мешает собственный язык, эклектичный, мечущийся, запятнанный журналистикой и соцсетями, обращениями в госорганы и уклончивой банальностью смол-токов. Я пытаюсь остановить это раздваивание, растраивание, четвертование, но разрыв только углубляется.
В моем детстве мать подолгу читала мне вслух. Она не любила трагичные безвыходные истории, поэтому старалась предварительно просмотреть текст, прежде чем прочесть его мне. У Андерсена подобного было много, поэтому вскоре книга исчезла из нашего вечернего обихода. Но я продолжила читать ее сама, отыскивая в оглавлении самые печальные названия. В астрологическом календаре за 2005–2006 года было сказано, что Андерсена зачали на кровати, сделанной из досок старой гильотины – это, мол, и предопределило его упорный интерес к смерти.
В астрологических календарях часто разбирали судьбы писателей.
