Это были обстоятельные, многословные статьи, в которых жизнь излагалась двумя параллельными историями – биографической и астрологической. Соединения планет, углы и восходящие градусы накладывались на болезни, переезды, разводы и ссылки. Эдгар По, Гоголь, Булгаков – эти писатели, по словам автора календаря, были отмечены загробным также сильно, как и датский сказочник Андерсен.
Мать, опираясь на информацию из астрологической литературы, считала, что предметы, связанные со смертью, вредны. Они способны подавить жизненную силу человека, отравить его апатией и печалью, привести к затруднениям в карьере, болезням и романтическим неудачам.
Тетя Ирина и моя мать исповедовали одну религию, но понимали ее по-разному. Даже в том, какие именно вещи символизируют смерть, они расходились. Дома у Ирины я видела букет багровых искусственных роз. Меня зачаровали их бархатистые лепестки с каплями эпоксидной смолы, имитирующими росу. Я умоляла купить домой такой же прекрасный букет, но мать ответила, что искусственные цветы годятся только для кладбищ.
Сейчас мать рассказывает о своих прошлых жизнях. Я держу телефон перед лицом, показывая, что занята, но она продолжает говорить. Недавно одна шаманка увидела, что в предыдущем воплощении моя мать была повитухой. Родился ребенок с инвалидностью, в деревне обвинили ее. Повитуху забили камнями и прогнали. Она умерла от голода и ран.
«Нужно научиться чувствовать. Мы с детства учились математике, физике, химии, пытались понять рациональные основания, но не видели этот ментальный бульон, в котором мы все плаваем, в котором взаимосвязаны. Я давно в этих квантовых разборах. Меняюсь я – меняются и в роду вот эти линии», – уверенно говорит мать.
Эти рассказы заставляют меня замирать. Я не пытаюсь представить, каково это – поверить в свою прошлую жизнь, увидеть ее образ и усвоить ее урок.
Медсестра Пенни Хоукинс Смит, ведущая блог о работе в хосписе, тоже верит в реинкарнацию. Ее контент выглядит взвешенно и убедительно и не сконцентрирован на эзотерических толкованиях – она рассказывает о физиологических процессах, из которых складывается умирание, развеивает частые страхи и развенчивает заблуждения, подсвечивая то, как традиции и культура сформировали для нас смерть и как двойственно это влияние (с одной стороны – облегчает и направляет переживание потери, с другой – ограничивает индивидуальные проявления горя).
Может ли биглиха Бэтти, которую мы взяли на передержку в день Елениных похорон, быть связанной с путешествиями душ? По словам предыдущего владельца, ей около пяти лет, однако обвисшие соски, бородавки и коричневатые зубы с темной каймой у десны говорят о том, что собака может быть куда старше. Так или иначе, она появилась на свет задолго до смерти Елены, а значит, не может быть вместилищем ее сознания. Однако привычки Бэттиного тела, ее любовь к обстоятельности и комфорту, а также тоска по любви не позволяют расстаться с надеждой. Если не реинкарнация, то, быть может, послание?
Что-то было не так в тоне, который появился после Елениной смерти у тех, кто ее знал. Я слышала его на похоронах и после, и он был не похож ни на нее, ни на то, как говорили с ней. Умереть – это стать предметом. Предмет передвигают, обнажают, разрезают и сшивают, одевают, относят, кладут – и все это происходит так, как хочется другим. Неверующую Елену принесли в церковь и отпели. Женщина, сообщившая мне о похоронах, сказала, что заплакала, когда Еленино тело окропили святой водой. «Как будто покрестили». Еленина подруга думала похожее – она считала, что в тот день Елена, имевшая сложные отношения с богом, наконец с ним примирилась.
Среди Елениных вещей я нашла бланки для заказа заупокойной службы. Рядом лежали конверты с короткими отчетами от монастыря – значит, Елена связывалась с ними, и не раз. Она выбрала далекое место под Минском – не церковь по соседству, куда можно зайти по дороге с работы. Она отправляла бланки с именем и датами жизни своей матери в неизвестное, непредставимое – как будто писала в небо, где вряд ли кто-то услышит и ответит. Но вдруг?..
«Разрезы сшивают, вытекшую кровь утилизируют. Телу придают правильный анатомический вид», – пишут на сайте магазина ритуальных товаров. Это еще одно из определений смерти, не хуже и не лучше других.
Я включаю Еленин ноутбук и еще раз просматриваю файлы. Их оказывается мало, и они ничего не прибавляют к Елениному образу. Это электронные книги, которые мы с ней обсуждали, и несколько художественных фильмов. Тогда я открываю «Одноклассники». На Елениной стене никто не написал о смерти. Ей продолжают приходить уведомления из встроенных онлайн-игр и тематические праздничные подарки.
История браузера, переписки, одна VHS-кассета и несколько дисков – вот все, во что я могу вцепиться в поисках ответов.
На «Аукционах Беларуси» я снова смотрю лоты, связанные с Гродно. Потом открываю пейзажи из категории «Искусство. Антиквариат». Особенно меня интересуют картины, написанные в советское время. Скучные любимые виды, неброские тоскливые цвета, переслаивание белилами. На такое смотришь, посильнее сощурясь – необходимо напрячь все чувства, чтобы разглядеть, где кончается снег и начинается небо. Беларусский пейзаж учит тому, что все связно. Он побуждает взгляд работать: вычленять скромные акценты, сравнивать и припоминать. Чем больше я смотрю, – внимательно, сконцентрировано, выделяя особенности и детали – тем более сложной мне кажется природа. Без моря и гор, без скалистых выступов и бурных бирюзовых рек, без теплого и мягкого климата, она тоже прекрасна.
Что в этом было для Елены? Каким взглядом она смотрела на ландшафт, который видели и ее безымянные прадеды и прапрадеды, прабабки и прапрабабки – и дальше, дальше, в самую глубь веков?
Сельские кладбища
До встречи с Еленой я не делала пометок в книгах. Мне казалось, что читать нужно так, чтобы все оставалось прежним: только напечатанный текст, ровные страницы, аккуратные обложки. Елена входила в класс с томиком Достоевского, бросала книгу на стол и отворачивалась от нас, чтобы написать на доске тему урока. Под скрип и визг мокрого мела мои одноклассники нервно поглаживали закладки, торчащие из их «Преступления и наказания». Елена спрашивала, как Родион Раскольников пришел к своей теории. Отвечать нужно было быстро. Мнение обязательно подкреплялось цитатами. Не заложила нужное место подписанной бумажкой, не обвела простым карандашом абзац – попадешь впросак. Если закладок не окажется вовсе, Елена поймет: ты оболтус, который скользит глазами по строкам без проблеска мысли. «Вы не умеете думать», – повторяла она. «Вы ничем не интересуетесь. Ваш кругозор ограничен», – пригвождала Елена, уже в гневе. Поэтому закладывали или подчеркивали все – и оболтусы, и те, кто читал только краткое содержание, и
