те, кто ненавидел Елену и литературу вообще.
Сейчас, когда я думаю о том, как строга и нетерпима была Елена, меня охватывает странная растерянность. Мы действительно были не лучшим классом. Многие мои одноклассники совсем не хотели читать. Проблемы странно разговаривающих и нелепо одетых людей из книг казались им вздором, а Еленина настойчивость – чудачеством. Одноклассники имели на это право. Сколько бы Елена ни использовала методических приемов, сколько бы ни приносила на урок линялые писательские портреты, как бы много ни читала о разных, в том числе современных, трактовках произведений школьной программы, наши списки литературы были очень далеки от общаг и полубарачных деревянных домов улицы Мира.
Сначала я пользовалась только закладками: брала ненужный лист бумаги, разрывала его на длинные неровные полосы, подписывала их и вкладывала в книгу. Подчеркивать и обводить казалось мне кощунством. Я боялась испортить книгу. Даже безобидные закладки не особенно мне нравились – книга утрачивала аккуратный нетронутый вид. Когда мы заканчивали произведение, я с облегчением вытаскивала свои полоски. Вскоре, однако, я начинала по ним скучать – места, которые раньше находились легко, теперь оказывались затерянными посреди текста. Прочитанное переставало быть моим, исчезало с личной маленькой карты. Так что я наконец перестала убирать закладки и даже начала подчеркивать нужные мне места. Некоторое время я также оставляла небольшие ремарки, комментарии и вопросы к текстам, но этот способ читать не приносил никакой пользы – спустя годы написанное казалось снобским, позерским и глупым, и перечитывать книгу становилось тяжело.
Кладбища похожи на такие подчеркивания, закладки и заметки. Они существуют, чтобы отразить, что люди прочитывали жизнь слово за словом, что этот текст когда-то им принадлежал. Некоторые не любят кладбища по причинам, сходным с тем, из-за чего я поначалу не закладывала страницы: в нетронутости, ничем не нарушенной аккуратности и порядке есть свое очарование. Кладбища, как и подчеркивания, воплощают прошлое: кто-то уже читал эту книгу, кто-то уже жил на этой земле. Ни надгробный памятник, ни заметка на полях не могут отразить, чем была эта жизнь, какие мысли разворачивались внутри чьей-то головы. Но это лучше, чем ничего.
Кладбища – это наши следы в книге земли.
В деревне я чаще вижу смерть. Небольшого окоченевшего скворца мы находим в первый же месяц после переезда. Он лежит под окном гостиной – черно-пестрое тельце среди широких сочных листьев нарцисса. Его закапывает Н. Говорит: «Я отношусь к этому проще, чем ты». Я не верю – и оказываюсь права.
Позже, зимой, у окна спальни падает синица. Это был один из холодных дней, когда я работала, не вставая с постели. Птица, летевшая по направлению к дому, на моих глазах вдруг рухнула вниз, словно наткнулась на невидимую преграду. Н. приносит ее в мастерскую, чтобы отогреть. Идут минуты, но тельце не шевелится. Я говорю, что, кажется, это все. Н. отвечает: «А вдруг». Я думаю, что синица совершенно точно мертва, но не возражаю вслух: заметно, как Н. любуется ее нарядными желтыми перьями, тонкими изящными лапками с подвернутыми внутрь пальцами и крошечными пуговичными глазами. Мы оставляем синицу на печи для обжигания керамики и периодически заходим проведать. Ничего не меняется: тело все так же лежит без движения. Я несколько раз заговариваю о том, что птицу нужно похоронить, но Н. не соглашается. В одно из посещений-проверок мы забываем закрыть дверь, и в мастерскую проникает кот. Я понимаю это по звукам: он игриво скачет, переворачивая предметы на своем пути. Когда я вхожу, мертвая синица не выглядит такой опрятной и умиротворенной, какой она была на ладони Н.: мокрая от кошачьей слюны, с вырванными из груди перышками, она кажется истерзанной. Не сдержавшись, упрекаю Н.: «Я же говорила, давно нужно было ее отсюда убрать». Н. просит перестать, и я вдруг замечаю слезинку. Я извиняюсь. Позже, весной и летом, Н. уже не предлагает хоронить всех мертвых грызунов и птиц в одиночку. Мы делаем это по очереди, взаимно признавая свои уязвимости и право на печаль. Закапывая молодого певчего дрозда, я рассматриваю бело-коричневый узор на его крыльях и небольшие круглые отверстия на клюве. У него тоже есть ноздри, думаю я.
Куст розы Westerland, под который я положила птенца, в то лето цвел ярко и щедро – как и Abracadabra, под чьими корнями была закопана мышка, и Marseille en Fleurs с зарытым подле кротом.
В деревне я вижу не только смерти животных.
В начале зимы исчез сосед Сергей. Мы почти не видели его осенью – он лишь изредка выходил с топором и другими инструментами, ковылял вниз по улице, чтобы выполнить какую-нибудь небольшую работу. Взамен его кормили. Наверное, он старался проводить меньше времени в холодном доме без электричества. При мысли об электричестве я ощущаю не только грусть, но и вину. Во время ремонта для моего дома установили новый столб, а старый, судя по всему, обесточили. Подозреваю, что Сергей был тайно подключен к нему. Если так, то мой переезд лишил его даже самых мелких удобств: света, телевизора, возможно, электроплитки. Летом Сергей готовил на огне, который разводил посреди своего небольшого двора. Там же грел воду для стирки. Н. восхищало то, что Сергей стирает. Меня это озадачивало: каждый раз, когда мы виделись, сосед неизменно выглядел очень грязным.
Я вспоминаю, как он летом приходил к нам и бубнил из-за костра. «Ребятишки, вы что творите, загасите, вы спалите мне сарай», – все повторял Сергей, и его голос, сначала суетливый и тревожный, становился злым, напористым, агрессивным. Я тоже разозлилась: костер был разведен аккуратно, расстояние до сарая оставалось значительным. В тот вечер я ответила Сергею резко и грубо, а после подумала: вот бы он умер, и дом этот стал спокойным и пустым.
В запойные дни Сергей выбирался из дома только в магазин. Иногда, если степень опьянения позволяла, ехал туда на велосипеде, но чаще шел пешком. Его не пугали ни дождь, ни палящее солнце: покачиваясь, упорно переставлял ноги, Сергей шагал все дальше и дальше. Путь был неблизкий – почти два километра. Это двадцать минут уверенным шагом. Сбивчивым пьяным – и того дольше. Экспедиция за догоном занимала не меньше часа, и Сергей повторял это путешествие до тех пор, пока у него не кончались деньги.
В этом было нечто средневековое, рыцарское: бесконечная дорога ради заветной цели, претерпевание жары и холода, упрямое, неостановимое движение.
Сергею стало плохо как раз по пути в магазин. Кто-то из односельчан увидел его лежащим на обочине и вызвал скорую. Раньше, бывало, Сергей ложился на траву
