у дороги поспать: сворачивался клубочком, как пес или ребенок, и дремал, пока в голове не проходило кружение. Но в этот раз поза была другой: страдальческой, неудобной, опасной. Медики погрузили его в машину и увезли. Спустя несколько дней Сергей, трезвый и чистый, умер в смолевичской больнице. Его похоронили на кладбище за деревней.
Кладбище расположено на самом высоком холме в округе. С него видна почти вся деревня: и мой дом, и бывший дом Сергея как на ладони. Это кладбище здесь давно: тут есть и бесхитростные послевоенные памятники, и более ранние захоронения с полустершимися неразличимыми надписями. Рядом с Сергеем лежат старики и старухи, мужчины и женщины в самом расцвете лет, кое-где – дети. Они все жили в Юрьево. Они все видели, как над деревней возвышается этот холм.
На деревенских могилах в Беларуси чаще всего растут флоксы. Я долго не хотела сажать эти цветы у себя – в памяти сразу возникал запах озерницкого кладбища, утопавшего в этих бледно-розовых соцветиях. Мама стоит, прислонившись к ограде могилы ее брата. Она вот-вот заплачет, поэтому я отворачиваюсь и ухожу подальше.
Сейчас кладбища меняются. Исчезают деревья и живые цветы, синие металлические оградки, служившие для украшения и отделения могил, больше не в моде. Даже сами места, на которых устраивают кладбища, уже другие. Вместо холмов и укромных рощиц теперь выбирают просторные ровные местности. Огромные городские кладбища стоят открытые всем ветрам – однообразные многокилометровые поля, покрытые черным гранитом и пестрым пластиком. Даже старые кладбища теперь лишены деревьев: их вырубают, чтобы защитить памятники. Сажают лишь туи – их тонкие стволы и короткие легкие ветви вряд ли смогут расколоть гранит при падении.
Когда я попадаю в новую секцию большого городского кладбища, то с грустью думаю о флоксах. Их монотонное покачивание и терпкий холодный запах придавали пространству более живой и подлинный вид.
Теперь я думаю, глядя на флоксы, которые в этом году посадила вдоль забора: где будет мое последнее место? Мои прадеды и прабабки похоронены в разных частях Беларуси: кто-то в гродненской области, кто-то – на месте теперешнего Полесского радиационного заповедника. Бабушка, дед, отец и Елена – в Гродно. Нужно ли возвращаться к месту своего рождения или остаться там, где прошли последние годы? У меня нет ответа. Сама необходимость об этом думать вызывает во мне чувство глубокого одиночества. Карта смертей моих близких – не сконцентрированные где-то точки, а разбросанные в пространстве топонимы. У нас нет и не может быть места встречи.
Шанс
Думая о Елене, я не могла решить, как относиться к ее смерти. С одной стороны, Елена хотела умереть (по крайней мере, говорила об этом). С другой – ее смерть причинила боль многим людям. Что же это в большей степени: ее освобождение от того, что стало бессмысленным и тоскливым грузом, или же возложение на нас бремени горя? Смерть Елены может трактоваться и как воссоединение, и как разлука – смотря с какой стороны (не)бытия посмотреть.
Тоска по матери, которая умерла раньше нее, была огромной. Елена говорила, что всерьез рассматривала возможность самоубийства, но верующая приятельница напомнила о загробной жизни, которая означает возвращение любимых друг другу. Елена не верила в бога, но даже самый маленький шанс, самая крошечная и неправдоподобная вероятность были так ценны, что ими нельзя было рисковать.
Год
Зима через год после Елениной смерти была бесснежной и теплой. В конце января на полях пробилась свежая трава, а в большом кашпо у крыльца зацвела садовая гвоздика. Я продолжала собирать с грядок розмарин – суховатый, но живой. В середине февраля вдруг подморозило, повалил снег, засыпая и почки сирени, и розовый цветок гвоздики, и остовы роз, которые тоже готовились пойти в рост.
К этому времени в доме было уже двое котов и три собаки.
В конце лета в деревню подбросили Черную. Ее взял под опеку огромный полосатый Граф – запуганный и несчастный пес с соседней улицы. Он не бездомный, но что-то вроде этого: хозяйка Графа выпивает и не особенно следит, есть ли у питомца еда. Граф отпрыгивает и вжимается в землю, если слишком резко вытянуть руку. Его подругу называли по-разному: Чернуля, Чернышка, Найда. Судя по ласковому нраву, она прежде была домашней.
Мы с Н. кормили собаку до глубокой осени. Потом пришли пожилые соседки и попросили нас пойти с ними: Черная лежала в кустах без движения. Мы забрали собаку в дом и сутки отпаивали водой с активированным углем. Вскоре Черной стало лучше: она начала есть и медленно ходить на дрожащих, подгибающихся лапах. Выпуская собаку во двор, я должна была стоять рядом: если я пыталась войти в прихожую погреться, Черная думала, что я пытаюсь ее бросить. Мы с Н. стерилизовали ее и сделали прививки. После снятия швов она не захотела уходить.
Спустя два месяца жизни в доме шерсть Черной понемногу начинает меняться. Я чувствую, как она становится мягче от хорошего питания и иного распределения энергии – на улице приходилось более чутко спать и бороться с холодом, тогда как в безопасности и тепле можно направить силы на другое. Пока изменения едва заметны – я знаю о них потому, что десятки раз в день прикасаюсь к собаке. Черная все еще предпочитает Н., но я продолжаю завоевывать ее доверие.
Еще одна собака, Бэтти, приехала к нам в день Елениных похорон. Значит, она с нами уже год.
Голос
Что значит дом для письма? Наверное, это место, из которого рождается сам голос. Что-то не получило ответа, вопрос связался с языком, ландшафтом и запахом – и вот она, непреодолимая тяга к письму.
Самые большие творческие подъемы, когда я кипела любопытством и бесстрашием, были связаны с ощущением близости райских врат. Я не внутри, но рядом – двойственность подобного положения не обязывала меня бороться с ненавистью и подозрительностью к себе, не заставляла ощущать себя лживой. Я забрела сюда случайно, ничем не заслужив прекрасного вида, а значит, ни в чем нет моей вины.
Я слышу, как у Черной бурчит живот. Она спит неспокойно: кряхтит и вздыхает, дергая лапами. Я думаю, что нужно выпустить ее в туалет, иду к двери. Черная тут же поднимается. Она проскальзывает в приоткрытую дверь, двигая тощим телом. Мы каждый день предлагаем ей пищу, но Черная не хочет есть корм. Она отворачивается от миски, которую я ставлю между ее передними лапами. Иногда
