передавали над головами, чтобы меня подразнить, то тайком совали в карманы. Наконец мне удавалось перехватить шапку. Я натягивала ее уродливым вязаным цветочком вперед и возвращалась на первый этаж. На переменах я старалась не выходить из класса, особенно если там была Анжела Андреевна: так можно было немного расслабиться и перевести дух.
Я много думала о том, почему мать это сделала. В 2005-м бритье наголо было радикальной и неоправданной мерой. Специальные шампуни были в каждой аптеке и стоили недорого. Может, у нее не было сил каждый вечер после работы проверять мою голову и вычесывать мертвых вшей? Или, возможно, она верила, что такая духовная закалка пойдет мне на пользу?
У меня почти нет фотографий того периода. Снимков из детства вообще мало – фотоаппарат появился, когда мне было около одиннадцати лет, я купила его сама, накопив деньги с бабушкиных подарков. Чаще всего фотографировала именно я, поэтому в кадре были другие: мама, брат, дедушка, толстый компьютерный монитор и кактус в ярко-оранжевом кашпо, старый белый медведь с печально повисшей головой. Фотографий становится много только после того, как распространяются мобильные телефоны с цветными экранами. Я делаю селфи или прошу брата нажать на кнопку. Позже, когда телефоны становятся сенсорными, фотографии фиксируют уже каждый период жизни. У меня есть несколько снимков и с Еленой. Мы стоим на крыльце Нового замка в день вручения золотых медалей. На мне платье со сложным цветочным узором и бантом у шеи, поверх него – пиджак. Елена, выше меня на две головы, одной рукой держит раскрытый зонт, другой – обнимает меня за плечи. От влаги, стоящей в воздухе, мои волосы чуть вьются. Еленину челку треплет ветер. Будущее разворачивается передо мной изобильным садом. Школа осталась позади. Теперь можно скрыться и затеряться.
Много лет назад, стоя в кругу детей, которые передавали друг другу мою вязаную крючком шапку, я ощущала стыд. Страшненький гербарный образец, который необходимо рассмотреть, – вот что значило мое положение. Если в тебе разглядели отличие, ты окажешься в центре круга и тебя будут трепать, словно учебник перед контрольной. Хищное, недружелюбное любопытство заставит плечи соприкоснуться, спины сблизятся, образуя стену, и пальцы будут нащупывать ладони, которые с готовностью примут жалкий, ничего не скрывающий головной уборчик – так происходит упражнение на синхронность, так изучаются местоимения «мы» и «они», так затверживаются числительные (восемь и одна, три и одна, двадцать два и одна). Чему равно расстояние от центра окружности до любой точки на этой окружности? Бесконечности.
В деревне к человеку прикованы взгляды. Городская анонимность здесь недоступна: проходя мимо чужого дома, гуляющие рассматривают сад и забытые в нем вещи, проникают между неплотно задернутых штор, запоминают освещенный, словно сцена, интерьер гостиной. Тебя видят, когда ты, присев на корточки, тянешь из земли сорняки (разрез платья до самой талии, а волос-то на ногах сколько, и синячищи такие, и не расчесалась опять, и снова набрала вес, интересно, сколько ей лет). Тебя видят, когда ты ешь и принимаешь доставку из «Евроопта». Следует знать, из каких точек улицы открывается вид на твои вечерние окна. Следует помнить, под каким углом лучше всего просматривается задний двор. Головы поворачиваются одновременно, разговор затихает. Мы здороваемся. Я возвращаюсь к работе на клумбе, зная, что на меня продолжают смотреть. Я и сама разглядываю обстановку и растения чужих дворов.
Писать – это тоже пренебрегать стыдом, не пользоваться возможностью скрыться.
Языки
Вручение золотой медали проходило в Новом замке – королевской резиденции восемнадцатого века, в которой подписали документ о последнем разделе Речи Посполитой. Восковые печати и соединяющая их шелковая лента напоминают гербарий: кажется, что между страницами кто-то вложил причудливое нездешнее растение.
Я пишу речь на вырванных из тетрадки листах. Переписываю начисто и отношу Елене – она прочтет текст, а потом передаст листки в районный отдел образования, чтобы они тоже взглянули.
Замок, в который я иду, тщательно расчесав волосы, в новом платье, на самом деле не тот, где перестала существовать Речь Посполитая, – прежнее здание было разрушено в войну, а это построили на его месте в 1952-м для областного комитета КПСС. На тонком стальном шпиле все еще сияет звезда. Ее видно даже с другого берега реки.
В прежнем, барочном, замке Станислав Август Понятовский, последний король, жил в торжественном и пышном заключении. Во время прогулок за Понятовским следовал конвой, присланный Екатериной. Генерал Илья Безбородко завел специальный дневник, в котором писал только о Станиславе Августе. Новозамковая жизнь продлилась всего четыре года – потом Екатерина умерла, и ее преемник Павел велел Понятовскому ехать в Петербург. Замок был нужен для казарм и военного госпиталя. Еще через год Понятовский умер.
Я мысленно перечисляю языки и диалекты, на которых говорили поколения моей семьи. У моей матери были уроки русского, но обучение велось на беларусском, поэтому для нее, школьницы, русский язык существовал как нечто умозрительное, теоретическое – как, например, математика и химия. Меня она воспитывала уже на русском – мать перешла на него после поступления в университет в Минске. Мои уроки русского существовали внутри его повседневного применения, поэтому были совершенствованием не абстрактных знаний, а меня самой – моих речи, мышления и письма.
Когда меня спрашивают, почему я мало пишу на беларусском, я ощущаю панику. Мой ответ не героический – работаю с тем, что знаю лучше, с чем мне в силу этого знания легче. Мне становится стыдно, что я выбираю простоту. Книги, которые поражали мое детское воображение, учили иному. Это были советские хрестоматии с их однозначной моралью, строгой, нечеловеческой непреклонностью. Советский Союз и его русскоязычные пионерские хрестоматии – не союзники беларусскому языку, но именно они делают меня уязвимее для упреков на его счет.
Мои бабушки и дедушки говорили на беларусском. Не на его литературном варианте, где за одним предметом закреплено одно всеобщее слово – они пользовались тем естественным деревенским языком, который свободно менялся внутри небольших сообществ, различался от места к месту. Бабушка и дед говорили одним способом, бабушкины сестры, жившие в Кобрине, – другим. Они понимали друг друга, но пользовались разными словами. Глядзець, говорила бабушка. Дывiтися, говорила ее сестра. Их глаза отзывались на эти глаголы одинаково.
Антона Луцкевича, который вычитывал Серафимины переводы, арестовали в 1939-м. За неделю до этого он держал речь о том, что переход Западной Беларуси в состав Советского Союза сделает беларусов свободными. Ранее его несколько раз задерживали польские власти за то, что сочли симпатизированием СССР. Самой Серафиме, сестре Елениной бабки, дали пять лет
