кружат мухи. Черные мухи залетали им в клювы и больше не вылетали. Из клювов текла белая пена. Я бросилась бежать. На тропинке меня вырвало. Подошла мама и подержала меня за волосы. Помогла умыться на кухне. У меня дрожали руки. Она спросила, знаю ли я, что случилось с курами, и я ответила, что да, знаю: мы с Кассандрой вчера ночью не спали и считали звезды. И наверное, посчитали звезды, под которыми родились эти куры.
Мама удивленно вскинула брови, затем опустила, задумалась, и тогда-то я призналась, что чувствую себя виноватой… чувствую себя виноватой и думаю: все случилось потому, что в день, когда прилетели вертолеты, бабуля взяла с собой Тику и Мемо, а не меня.
Тогда мама обняла меня и сказала, что я тут ни при чем, а бабуля, Тика, Мемо и вертолеты просто оказались в том месте одновременно, потому что так было предначертано, – ей об этом звезды сказали. Я спросила, что сказали мои звезды, но мама велела никогда об этом не спрашивать. Мол, кое о чем лучше не знать.
Папа поехал покупать бабуле новых кур, а мама двигала стульчик и садилась рядом с бабулей там, где та сидела: в лавке, в саду, в спальне, на кухне. После того как я призналась маме, что чувствую себя виноватой, на сердце полегчало, и я решила рассказать кое о чем Кассандре. Та сидела над муравейником и задумчиво посыпала песком муравьиный ход. Она была похожа на бога в облике ребенка, наславшего великую катастрофу на муравьев, своих подданных. Я села рядом и выпалила:
– Пока вы с мамой ездили на похороны Галана, я познакомилась с парнем Петроны.
От удивления Кассандра разжала кулак, и муравейник накрыла песчаная лавина.
– Что?
– Ну да. Они пытались меня одурачить, сказали, что этот парень пришел менять ковролин, но я же не вчера родилась.
– Чула, ты серьезно? – Сестра встряхнула головой. – Это правда? Значит, Петрона впустила в наш дом чужого?
Я опустила голову и увидела муравьев, которые были снаружи в момент схода лавины и теперь в отчаянии бегали по кругу, пытаясь отыскать вход в муравейник.
– Кассандра, никакой он не чужой. Он – Ромео, а наша Петрона – Джульетта, они могут встречаться только тайно, это же романтично, понимаешь?
– А он писал ей записки?
Кассандра помешалась на записках. В школе был мальчик по имени Камило, и я доподлинно знала, что моя сестра втайне передавала ему записки. Однажды я заглянула в ее рюкзак и нашла там целую кучу записок, только они были не любовные; в них не говорилось «ты мне нравишься» или «я по тебе скучаю». Там были нарисованы кометы и страшные природные катаклизмы, в которых всегда умирал кто-то из наших учителей – тонул или погибал другой ужасной смертью.
Я соврала и ответила, что парень Петроны передавал ей записку, и еще раз сравнила их с Ромео и Джульеттой.
Кассандра кивнула с закрытыми глазами – значит, поняла.
Мы обожали фильм «Ромео и Джульетта». У папы была видеокассета, и мы с Кассандрой ставили ее всякий раз, когда хотелось хорошенько всплакнуть. Мы обожали плакать – не тихонько-вежливо, а так, чтобы слезы катились по щекам, со стенаниями и валянием по полу. Садились на пол с одеялами, попкорном и коробкой бумажных салфеток. Монах казался мне дохлой мошкой, и, когда он появлялся на экране, я тихонько жужжала, а Кассандра смеялась. Я не сомневалась, что монах нарочно уморил Ромео и Джульетту – такой уж он был человек. Не удивлюсь, если он все это спланировал, чтобы преподать Монтекки и Капулетти тупой урок морали: люби ближнего больше, чем себя самого, и всякая такая чушь.
* * *
По ночам папа с мамой шептались в кровати. Думали, мы с Кассандрой спим, но мы лежали головой к изножью кровати и слушали. От папиных ног пахло перечной мятой. Мама нервно покачивала ногой.
Говорят, партизаны уходят. Через несколько дней уйдут и военные. Надо уезжать.
Мы не можем уехать, кто позаботится о маме?
Твоя мать способна сама о себе позаботиться. У тебя есть дочери, Альма; кто важнее – они или мать?
У меня была мать до того, как я родила, Антонио. Почему нельзя взять ее с собой в Боготу?
Она не хочет уезжать. Тут уж ничего не поделать.
В темноте я почувствовала, как папа повернулся на другой бок, и шепот стих. Я пыталась не спать – вдруг что-нибудь случится, – но качающаяся мамина нога убаюкала меня, и я уснула… И, как мне показалось, уже через секунду проснулась от бабушкиного крика. Мы побежали к ней, включили свет и увидели, что бабушка лежит на полу, завернувшись в одеяло. Мама истерически кричала:
– В чем дело, мама? Что случилось? Плохой сон?
И тут мы увидели бабушкину спину.
Через разрез ночнушки было видно, что кожа на ее спине сплошь утыкана кактусовыми колючками. Бабуля была похожа на дикобраза. Папа завопил, что принесет спирт, а бабуля застонала и поползла по полу. Ее ноги тоже были утыканы колючками, и я выбежала из комнаты.
В туалете из меня вышло все: страх, вода, еда, желчь и вина. Я легла, прижавшись лбом к кафельному полу. Целый час мы слушали бабулин плач, а потом пришел врач в белом халате с черной сумкой, и дверь в бабулину комнату захлопнули. Наступила тишина, и папа сказал, что ей, верно, ввели успокоительное.
Врач вышел и сказал папе, что со дня перестрелки бабуля была в шоке и, видимо, поэтому ничего не чувствовала вплоть до сегодняшнего дня.
– Не понимаю, – сказала Кассандра.
– Психика – удивительная штука. – Врач взглянул на часы.
Мы сидели тихо. Папа поговорил с врачом один на один. Когда тот ушел, мама позвонила всем тетушкам и дядюшкам. Все хотели помочь, кроме тети Иньес. Та закричала в трубку:
– Вот и хорошо! Надеюсь, это научит вас думать, прежде чем делать глупости!
Из соседнего города Ла-Плайя приехала тетя Кармен. Она была в разводе и оставила детей с соседкой, но привезла с собой маленькую брехливую собачку. Между городками был всего час езды, и мы не успели оглянуться, как ее собачка облаяла нас и стала бегать за нами по пятам, а тетя Кармен приторно заворковала над нами с Кассандрой:
– Любимые мои! Кассандра, сколько у тебя парней? Только не говори, что один. Не клади все яйца в одну корзину; одно разобьется, останутся другие, поняла? – Она начесала волосы, и те распушились на три сантиметра над головой. – Слышала, Чула? Запомни, это очень
