напитки, папа с мамой всегда называли барменами. Наверное, это какая-то другая профессия. Я не стала объяснять, что уже смешивала коктейли для родителей: показалось, тетя еще больше рассердится. Она и так уже хваталась за голову из-за глупостей, которые обсуждали на классном часе.
– Как я только сразу не догадалась? Чему Акари могла научить дочь? Я-то думала, она после свадьбы перебесилась, но нет, опять мне за нее краснеть…
– Не при ребенке, – заметил дядя, не отрываясь от футбола.
– Ты просто не знаешь, чего мне стоили ее выходки. Она всегда была взбалмошная! То с каким-то парнем непонятным съедется, то на работу ночную устроится.
Насколько я успела понять, мама с сестрой не очень ладили.
Пока меня ругали, ее единственный сын, восьмиклассник Такахиро, все время лыбился. Я терпеть не могла двоюродного брата. Он с первого дня в новом доме глаз с меня не сводил, и от его взгляда меня тошнило. Если я спрашивала, чего, мол, надо, он только фыркал и уходил.
Как-то мне тут не нравится. Постепенно копились всякие мелочи, и чем тяжелее мне приходилось в доме тети, тем вынужденнее я корректировала свое поведение. Все, к чему я привыкла дома, в этой семье осуждали, а я не отличалась такой силой духа, чтобы стоять одиноким знаменосцем во вражеском окружении.
Итак, я начала притворяться обыкновенной девочкой. Отказалась от небесного ранца, взвалила на плечи жесткий и тяжелый портфель, стала поддакивать, когда мои одноклассницы чем-то восхищались, по пути домой задерживалась погулять на детской площадке. И пока мы играли в веселые догонялки, размышляла о законах, которые нежной рукой управляют нашим миром.
Мне в дневнике написали, что «Канай не лишена упрямства», но ведь я смирилась бы со многими странностями, если бы кто-нибудь как следует объяснил, почему так надо.
Скажем, почему нельзя поужинать мороженым? Хоть бы кто ответил мне четко и ясно, например, так: «Питательные вещества не усваиваются, если поесть вне положенного времени». Или что мороженое на ужин стопроцентно доведет до кариеса. Почему дети не должны разливать алкогольные напитки? Никто не объяснял, как все устроено на свете и почему нельзя жить по правилам нашего с родителями придуманного мирка.
И вот, так и не разобравшись, что к чему, я начала слепо подчиняться негласным законам… чтобы хоть немного ослабить страдания в череде бесконечно долгих дней.
– Ой! Опять этот, – заметила Еко за игрой в догонялки.
На лавочке в тени раскидистого кизила сидел какой-то парень. Он и вчера приходил, и позавчера тоже. Уже успел обрасти своеобразной славой среди детей, которые прозвали его педофилом. То есть вообще-то он каждый раз доставал из сумки книжку в бумажной обложке и читал, но все понимали, что он просто прикидывается, а на самом деле не отрываясь смотрит на нас.
– Главное – с ним наедине не остаться. Точно с собой заберет!
– И что тогда?
Девочки в ответ на мой вопрос скривились.
Часов где-то в пять мы наконец заканчивали игры, снова взваливали на плечи жесткие и тяжелые портфели и расходились по домам. На углу улицы махали друг другу на прощание:
– Сарасочка, до завтра!
– Ага, пока-пока! – улыбалась я и какое-то время шла своей дорогой, но затем останавливалась, проверяла, что девочки скрылись вдали, и возвращалась прежним маршрутом. Без детей на затихшей площадке оставался сидеть разве что дядька со своей книжкой.
Вот и в тот раз я сложила портфель на дальней от дядьки лавочке. Глубоко вздохнула. Наконец-то, мое личное время! Я достала «Энн из Зеленых Крыш». Читала ее уже сто раз, и обложка совсем растрепалась, но мне нравились книжки, которые хранили на себе следы наших прошлых встреч. Чувствовала, что они по-настоящему мои.
Вспомнила, как мама смеялась: «Сараса, какая ты привязчивая!» И папа тоже улыбался: «Не распыляется».
Сразу потекли слезы, и я поспешно раскрыла страницы. Нельзя вспоминать, как раньше было весело. А то можно подумать, как будто теперь я несчастна. Я целиком сосредоточилась на истории рыжеволосой мечтательницы. А поскольку историю уже чуть ли не наизусть выучила, то сразу переходила к любимым местам. Например, как Энн по ошибке напоила Диану смородиновым вином вместо малинового сиропа. «Малиновый сироп»! Как красиво звучит.
Темнело, и вскоре я перестала различать буквы. Я подняла глаза на часы, которые висели у площадки, и увидела, что уже перевалило за половину седьмого. Мне так не хотелось домой. У тети я задыхалась.
Думаю, ей со мной тоже не нравилось. Раньше тетя ругалась, если я задерживалась допоздна, но теперь молчала. То есть не совсем молчала: она меня приветствовала на пороге, как полагается, и я шла мыть руки и ужинать. Такахиро пинал меня под столом. Отстань. Не трогай. В доме тети я не чувствовала вкуса еды.
Когда окончательно стемнело, пришлось закрыть книгу. Время вышло. Я вновь взвалила на себя жесткий и тяжелый портфель и поволокла по дороге уставшие за время догонялок ноги. Мне стоило недюжинной самодисциплины и усилий заставить себя идти туда, куда я бы предпочла вообще не возвращаться. Так я поняла, что права была мама, когда отказывалась идти на компромиссы. Терпеть вообще неполезно для здоровья. Пришлось сглотнуть подступивший к горлу ком.
Пересекая площадку, я украдкой взглянула на лавочку напротив.
Дядька сидел. Мы с ним постоянно делили это место и время на двоих.
В первый день я его боялась. Никто не захочет очутиться на темной площадке один на один с мужиком, которого все называют педофилом. Но больше мне все равно было некуда податься. Я делала вид, что читаю, но на самом деле все внимание сосредоточила на противоположной лавочке. А он не отрывался от книжки. Когда мы играли с одноклассницами, пялился на нас, но теперь правда углубился в чтение, а до меня ему и дела не было.
Прошло несколько дней, со мной так ничего и не стряслось, и я пришла к выводу, что, видимо, я не в его вкусе. Вот, скажем, как мне ранцы нравятся больше портфелей, так и у таких, как он, видимо, свои предпочтения.
Я удовлетворилась этим объяснением и с тех пор читала спокойно.
Но если ему просто хочется посидеть с книгой, то почему тут, а не в какой-нибудь кофейне? Взрослые-то, в отличие от детей, могут идти куда хотят! Я еще маленькая, не имею права сдвинуться с того места, куда меня усадили. Может, ему тоже просто некуда больше податься?
Уже на самом краю площадки я обернулась к его лавочке. В свете фонаря среди сумрака неясной дымкой белела его рубашка. Голова некрупная, зато руки-ноги длинные и какие-то хилые. Я вспомнила, как девочки над ним потешались, и мне вдруг сделалось его очень жалко.
Он просто тут сидит и не успел сделать ничего дурного.
Про себя я с ним попрощалась:
