Но к шести часам вечера все дневные хлопоты были почти закончены. Клава накинула на плечи старенький полушубок, сняла с печи ведро с теплой водицей и отправилась в хлев к Зойке.
Зима, законно вступившая в свои права в середине ноября, уходить из села еще не торопилась. Каждую ночь свистел в трубах вьюжный ветер, с отчаянной злобой заметал избушки до самых окон сугробами. Но Клава, подняв вдруг глаза к пылающему розовым пламенем небу и вдыхая влажный, напитанный дымом горьковатый запах, вдруг четко осознала: наступила весна.
Весна! А она и не заметила ее прихода. Погруженная в домашние заботы и свои невеселые мысли, Клава не замечала ни прилета грачей, ни сменившего направление ветра, ни мягкости и тепла солнечных лучей, щедро льющихся в окна. И сейчас, пораженная величием и торжественной тишиной весеннего неба, застыла вдруг она посреди двора, впитывая в себя запахи и пока еще блеклые, пастельно-нежные краски потухающего дня.
– Устала, моя хорошая? – она погладила сухой ладонью круглый теплый бок стельной коровы. – Устала, поди, от зимы-то длинной? Хочется тебе на солнышке погреться да травушки свежей пожевать? Скоро, милая, скоро совсем. Ты уж только потерпи. На-ка вот, угощение я тебе принесла!
Корова горячим языком слизывала с руки Клавы крупинки соли, понимающе глядела большими грустными глазами, тыкалась бархатистой влажной мордой в лицо. Капельки, стекавшие по лицу хозяйки, тоже были солеными и очень крупными.
Клава еще раз погладила корову и уже собиралась идти в дом, но взгляд ее вдруг упал на соседский участок. Над домом Катерины Ивановны поднимались столбы огня и черного дыма.
– Батюшки мои! – вскричала Клава, опрокидывая ведро. – Пожар! Горим! Горим, люди добрые, помогите! – И Клава, распахнув пошире двери сарая, погнала корову в огород.
Деревянный пол разгорался охотно и весело. Постепенно входя во вкус, он рос и крепчал, с треском бежал по шторам и одеялам, перекинулся на сундук. Лизавета, спавшая в горнице, едва успела выскочить. Вдвоем с Катериной Ивановной они ломали забор, чтобы огонь не перекинулся на сарай и соседский участок Подгорных.
– Это Котька поджег! Он грозился дом поджечь, – закричала Лизавета, едва завидев знакомую спину. – Деньги платить будешь, я на тебя в суд подам!
– Не пойман – не вор, – ответствовал Котька, усмехаясь. – Ты докажи сперва.
Доказательств у Лизаветы не было.
Глава 40
Вернувшись в тот злополучный вечер после работы, Георгий Михайлович обнаружил разоренную квартиру и короткую записку от Лизаветы: «Не ищи меня, жить с тобой больше не хочу, ты мне противен». От полученного потрясения он слег в постель. Лара – верная соратница и подруга – не отходила от него ни на шаг.
– Как же это так, Ларочка? – вопрошал Георгий Михайлович, послушно выпив чашку крепкого куриного бульона, сваренного Ларисой. – Выходит, ты была права, когда подозревала Лизу в корыстных намерениях? Как же она осмелилась? Я ведь так ей верил!
– Да сразу было понятно, что это за птица! – отвечала Лара, поправляя подушки на постели больного. – Вы ее в дом пустили, ребенка усыновили чужого, а она в благодарность за вашей спиной шашни с другим крутила! Еще и обокрала вас напоследок! Ну да бог с ней. Теперь главное – чтобы вы поправились. – И Лариса, будто невзначай присев на краешек кровати, гладила Георгия Михайловича по голове, приговаривая: «Ведь есть на свете женщины, которые вас ценят. И любят по-настоящему».
На кафедре, пожалуй, никто не удивился тому, что вскоре Лариса с Георгием объявили о женитьбе – все давно к этому шло. Как честную и порядочную женщину, Ларису, конечно, временами мучила совесть: правильно ли она поступила с Лизаветой? Конечно, преступница, как она называла Лизу про себя, не имела никакого права находиться рядом с таким человеком, как Георгий Михайлович.
То, что она, по сути, лишила своего любимого человека личного счастья, вообще не приходило ей в голову. Георгий принадлежал по праву ей, ей одной – верной подруге по жизни и безоглядно влюбленной в него женщине. В перевернутом мире своем Лара была уверена, что лишь она одна может сделать его счастливым. И женщина эта, наконец получившая свою любовь в полноправное и единоличное пользование, была абсолютно и беззастенчиво счастлива в своем безумии!
Она задыхалась от счастья, словно школьница, когда он мимоходом гладил ее по спине или дотрагивался при разговоре до руки. Любовь, которую она наконец познала в супружеских объятиях, сделала ее фигуру и походку более грациозной, а характер – и без того незлобивый от природы – округлым, словно обточенный морской волной галун, и мягким, как перина из лебяжьего пуха.
– Милочка, вам сорок два года – в таком возрасте уже бабушками становятся! – всплеснул руками лучший в городе врач-гинеколог, когда услышал от Ларисы о желании иметь детей. – Сколько лет вашему супругу?
Какое это имело значение! Лариса была в эти месяцы переполнена такой благостной животворной энергией, что чувствовала себя максимум на двадцать пять лет. Двоих, троих, четверых – она хотела рожать любимому мужчине детей. И ни возмущенный донельзя гинеколог, ни природа не могли помешать ей в этом!
Как он будет счастлив, когда наконец сможет взять на руки долгожданное дитя! Ей казалось, что ребенок будет служить гарантией крепкого союза. Это была своего рода индульгенция на отпущение грехов.
– Доктор, я слышала, что вы творите чудеса, – пропела Лара, вынимая из бумажника розовую, приятно похрустывающую бумажку. – Вы мой последний шанс, понимаете? Я очень хочу стать матерью! Ну пожалуйста! А я уж, будьте уверены, в долгу не останусь, отблагодарю!
Лишь одно обстоятельство печалило Ларису: Георгий Михайлович, с легкостью разорвав все отношения с коварной Лизаветой, до сих пор вспоминал о Никите. Он успел очень сильно привязаться к мальчику. Не проходило и дня, чтобы Георгий Михайлович не завел о нем разговора. Лариса злилась и пыталась перевести разговор на другую тему, но Георгий был настойчив и даже порывался искать Никиту через городскую справочную.
Разрешилось все одним серым мартовским днем накануне женского праздника. Пока Лариса дома носилась между столовой и залом, накрывая на стол, Георгий Михайлович был на допросе у следователя. О том, что его вызвали в милицию, Ларисе он предусмотрительно не сказал.
– Ясненько, значит, не знали вы ничего, – подытожил следователь, вертя в руках ручку и пристально глядя на пожилого мужчину в очках, сидящего перед ним. – Что ж, вопросов к вам у меня больше нет, хотя… Щербаков Никита Николаевич кем вам приходится?
– Сыном, – Георгий Михайлович при упоминании о Никитке весь подался вперед. – В прошлом году я оформил документы по усыновлению. Вы знаете, где он?
– Его мать, Лизавета Петровна Щербакова, была задержана вчера при въезде в город и арестована, – сухо ответил милиционер. – Вы имеете право забрать ребенка, поскольку родственников, у которых временно проживал мальчик, выселили и…
– Да-да, я его забираю! Сейчас же, сию минуту! – забормотал Георгий Михайлович. Мысль о том, что скоро он увидит Никитку, сильно взволновала его, поэтому информация о выселении родственников не произвела на него никакого впечатления. – Позвольте мне позвонить домой и предупредить жену?
– Да, конечно, звоните, – следователь подвинул к нему телефонный аппарат, и Георгий кинулся набирать знакомый номер.
– Лариса! Выслушай меня, Лариса! Никита нашелся! Я забираю его, и мы скоро поедем домой! – с ликованием выпалил он в трубку. Увы, радость Георгия затмевала все остальные чувства,
