в поле цветок, она сжимала под пеленкой руки в кулаки, изо всех сил стараясь не заплакать, однако это ей не удалось – из глаз вопреки воле покатились сами собой горькие слезы.
– Знаю, – от знакомого имени Алия чуть вздрогнула, вжала голову в плечи, не решаясь задать главный вопрос. Азамат опередил ее сам.
– Бабушка Хаят жива, – сказал он, отводя глаза. – Болеет, правда, – лет ей уже много. Мы ее пристроили так, чтобы она всегда под присмотром была. Ездить туда постоянно не получается, мы с женой много работаем, а Арслан с семьей вообще в Москве живет – оттуда не наездишься. Слушай, а девчонка эта, кажется, на отца нашего похожа, – заметил он, с удивлением вглядываясь в черные глаза новорожденной. – Посмотри на нее: я узнаю этот взгляд!
– Да, кажется, еще минута – и скажет: «Что это вы тут устроили, озорники?» – сквозь слезы проговорила Алия. В опустевшем доме смех ее прозвучал глухо и оглушительно, но он, словно удар, сумел разрушить ледяную стену отчуждения между родными людьми. Азамат крепко обнял Алию и погладил по голове, как маленькую девочку.
Так они и стояли посреди пустого разоренного дома, обнявшись и ощущая родство если и не душ, то кровное родство – наверняка. В конце концов, кто мы без близких людей в этом мире?
– Собирайся, – сказал он. – Поедем. Что у тебя из вещей, только два узла и чемодан?
Старый, потертый чемодан! Сколько пережил он со своей хозяйкой, сколько раз переезжал с места на место, кочуя, подобно птице, и нигде не находя пристанища, которое мог бы назвать своим домом. Тот самый чемодан, с которым когда-то Алия начинала семейную жизнь, надеясь на то, что будет она безбедной и счастливой.
Сейчас на этот самый чемодан, не скрывая своего удивления, смотрела высокая чернобровая девушка. Он был старым и ужасно потрепанным жизнью, этот дряхлый чемодан, перевязанный для верности крепкой бечевкой, и совершенно не вписывался в обстановку роскошной квартиры. Впрочем, как и сама Алия.
Однако до нее никому не было дела.
– Ты с ума сошел! Как ты мог привести в дом совершенно постороннего человека? – услышала Алия из кухни женский голос. – Где она вообще была? Что ты о ней знаешь, кроме того, что это твоя сестра?
Крик оборвался, послышались бубнящие оправдания Азамата.
– Мам, а когда мы домой поедем? – спросил Роберт, потирая сонные глаза. – Я устал. Хочу домой.
– Домой? – повторила Алия. – Я тоже хочу домой.
«Только где он, этот мой дом?» – горько спросила она сама у себя. Как страшно было осознавать, что в этом мире она не обладала ничем: ни домом, в котором можно было бы укрыться от злых языков и глупых людей; ни деньгами, которые могли бы решить большинство проблем – а может быть, даже и все. И даже ее дети будто не принадлежали ей по праву. Обнимая их и ощущая биение их маленьких сердечек, Алия осознавала, что в любой момент может потерять и их – точно так же, как Лизавета потеряла своего сына.
Нет. Ни болезни, ни смерть, ни тюрьма не страшили ее так, как боязнь потерять детей.
Слишком часто в этой жизни она надеялась на кого-то другого и искала поддержки, создавая иллюзию того, что кто-то сильный укроет ее ото всех невзгод. Но судьба преподносила ей жесткие уроки, заставляя искать опору в самой себе. И Алия вдруг отчетливо поняла – помощи извне не будет. Она должна помочь себе сама.
Она вошла в кухню, сопровождаемая взглядом опешившей Айсель.
– Я ухожу, – сказала она брату. – Ты говорил, что бабушка жива. Я поеду к ней, заберу домой, буду лечить ее. Не надо ругаться из-за меня.
– Бабушка в доме престарелых, – выдавил из себя Азамат. – Мы хотели продать ее дом – все равно в нем никто не живет.
– Ты не посмеешь продать этот дом! – твердо сказала Алия дрожащим голосом. Из глаз у нее катились слезы, она еще не понимала, что означают слова «дом престарелых», но настойчиво стояла на своем – она уедет сейчас же, не задерживаясь ни минуты.
– Нет, ну, можете остаться, конечно, мы ведь вас на улицу не гоним, – сказала Айсель, отворачиваясь к окну. – И потом, в доме этом, куда вы так рветесь, совсем нет условий: ни воды, ни отопления. Смотрите сами, конечно, просто с детьми в таком доме, на мой взгляд, делать нечего.
– Я росла в этом доме, – тихо ответила Алия, поднимая глаза на невестку. – Продавать его я не позволю. Скажите адрес, где живет сейчас бабушка. И отдайте мне ключи.
– Куда ты пойдешь на ночь глядя, – в сердцах сказал Азамат, которому явно было стыдно за несдержанность жены. – Сейчас ужинать станем. А завтра с утра и поедете – уже и автобусы к тому времени будут ходить. Айсель, накрывай на стол!
Следующее утро застало Алию с детьми в автобусе. Спустя много лет скитаний она возвращалась в отчий дом, откуда когда-то бежала за лучшей долей. Возвращалась туда, откуда начинала.
Возвращалась, чтобы жить.
Глава 43
Волосы ее всегда были предметом гордости – на зависть подругам. Густые и толстые – как крепкая в обхвате мужская рука, они змеились вдоль спины Алии, заплетенные, по обыкновению, в две роскошные косы.
Своей длиной и густотой они доставляли хозяйке массу неудобств. Каждое утро девушки начиналось с того, что она подолгу расчесывала каждую прядь широким костяным гребнем – на это уходило не меньше четверти часа.
Зато сама прическа была незатейливой и простой – Алия туго заплетала волосы, невольно поеживаясь от острых воспоминаний детства: Хаят никогда не щадила ее чувств.
– Терпи, чем крепче буду дергать – тем гуще расти будут, – приговаривала она, вплетая девочке в косы атласные ленты. – А по весне не забывай их в крапиве полоскать. Косы крепкими будут – хоть воду ведрами на них носи!
Отвар молодой крапивы, яичные желтки, густой и кислый деревенский катык – вот то, что помогало Алие поддерживать чистоту и здоровье своих волос.
Из крапивы же – пахучей и пока еще не запыленной июльским суховеем, бабушка Хаят варила зеленый суп, в который для сытности добавляла половинки отварных яиц. Красное, белое, желтое, зеленое разноцветье это было необыкновенно вкусным после зимы с ее скудным рационом, и зеленый суп съедался домочадцами моментально и без уговоров.
Впрочем, той же самой крапивой Хаят могла и отстегать припозднившуюся с вечерних гуляний девушку. Братьям доставалось реже – будущие мужчины словно обладали неприкосновенным статусом для бабушки, что не мешало ей, правда, изредка припугивать их зеленой остролистой веткой, завернутой в подол фартука.
Воспоминания эти юркими рыбками сновали в голове Алии, пока она, стоя в центре большой комнаты опустевшего отцовского дома, безжалостно резала свои красивые волосы ножницами.
«Крак-крак», – щелкал в ловких руках инструмент, и на холодный деревянный пол подстреленными птицами падали черные пряди.
С черно-белого портрета на стене, сдвинув брови, сурово смотрела на внучку Хаят. Никогда не разрешала она Алие стричь волосы, приговаривала, что в них – вся женская сила и красота. Но волосы эти беспощадно оттягивали отяжелевшую от забот последних дней голову, мешали работать.
– Да и зачем они теперь мне?! – с вызовом спросила Алия у портрета на стене. – Что в них проку?!
Портрет, как и ожидалось, ничего не ответил.
