надевалась белая рубашка. Ботинки у Ивана Егоровича всегда были начищены. Бороду и усы он тоже содержал в идеальном порядке, и в этом следуя заветам Ильича. Весь его облик был строгим, острым и бескомпромиссным.
По иронии судьбы, второй школьный историк Иван Петрович Иванов, который преподавал у нас Мировую Художественную Культуру и Всемирную Историю, оказался ярым демократом. Рассказывали, что выпив (а это происходило очень часто), друзья – историки сцеплялись до драк, отстаивая каждый свои идеалы. Даже праздники они отмечали разные, Иван Егорович – Великую Октябрьскую Социалистическую Революцию, а Иван Петрович – День Взятия Бастилии, но напивались, несмотря на это, они на все эти праздники всегда вместе. Также, стоило ученику упомянуть на уроке какой-то факт, каждый из историков, учуяв, что факт идет с урока другого историка, в равной степени заводился и требовал навсегда забыть эту антинаучную информацию. Мы к этому быстро привыкли и уже знали, кому что можно и нужно говорить. Тем более их различие во взглядах на дружбу никак не влияло.
Внешний вид Ивана Петровича Иванова отвечал идеалам свободы и вольнодумия, начиная с длинной пышной бороды, которая росла во все стороны свободно, как хотела, и заканчивая неизменной растянутой тельняшкой, бесформенной спортивной кофтой, серыми костюмными штанами, явно много знавшими о жизни, пыльными ботинками неопределенного цвета, исходившими километры дорог и когда-то белыми носками «Олимпиада 80». У Ивана Петровича тоже не хватало зубов, но все дырки от них были раскиданы по рту хаотично и бессистемно, что наводило на мысль, что они покинули рот владельца без всяких героических приключений.
Иван Егорович обожал рассказы о пытках, он рассказывал нам о пытках бонусом за хорошую работу на уроке, и только на переменах.
Иван Петрович ненавидел пытки и верил в идеалы Руссо и права человека. Об этих идеалах он тоже рассказывал нам на переменах, попирая, как и Иван Егорович все наши права на отдых.
Иван Егорович, даже лишившись части зубов, продолжал бесстрашно бросаться в бой с учениками.
Как-то увидев на перемене, как Дима Зайцев отбивался от обезумевшей от любви Кати Дорониной, наш историк кинулся на помощь, но помог почему-то не Диме, а Кате, швырнув Диму об стену.
Дима ударился головой и сполз на пол. Все подошли, посмотрели. После многочисленных безуспешных попыток поднять Диму на ноги, вызвали скорую. Родители Зайцева написали заявление в милицию на историка. Родители Дорониной тоже написали заявление, правда, не в милицию, а директору школы, о том, что они выносят благодарность смелому учителю и требуют заставить тех, других родителей забрать заявление из милиции, иначе они напишут сами, но уже не директору школы, а тоже в милицию на Диму за избиение Кати. Заявление родителей Дорониной победило. Во-первых, учителям, как я уже писала, давно не платили, и за тех, кто продолжал работать бесплатно, держались до последнего, во-вторых, Катин папа оказался не простым папой, а настоящим новым русским. Ходили даже слухи, что он знал лично нашего мера, а Катя дружила с его дочкой. Поэтому, родители Димы забрали и заявление, и Диму. А историк, закаленный еще одним боем, стал настоящим героем, защитником прав женщин, как и полагается настоящему коммунисту.
После этой битвы и изгнания Димы мы окончательно поняли, что девять историй в неделю в нашей жизни всерьез и надолго. Мы смирились. Человек, в итоге, ко всему привыкает.
История быстро и безжалостно вытеснила в нашем расписании все остальные предметы.
Мы проглатывали историю веками, тысячелетиями и цивилизациями.
В нашей голове уживались шумеры, крестовые походы, опричнина, инквизиция и война 1812 года. Мы знали до мельчайших деталей биографию каждого Лжедмитрия. Но стоило какому-то пытливому собеседнику поинтересоваться, что такое катет и гипотенуза, в чем отличие тычинки от пестика, что такое СО2, тут мы терялись и не знали ответа, история заменила нам все науки, и ни на что другое просто не осталось места.
Потерянный смех
На истории меня посадили с симпатичной кудрявой девочкой, ростом с первоклассницу. Все ее лицо было усыпано веселыми веснушками. Всегда, в любой ситуации она заливисто до упаду смеялась. Мою соседку по парте звали Юля Цветаева, и она мне с первого взгляда понравилась.
«Бедная девочка, – качала головой бабушка. – Сижу на скамейке, смотрю, идет Юля, разговаривает сама с собой, смеется. Села на скамеечку, достала из рюкзака трехлитровую банку и вытаскивает оттуда блинчики. И все смеется, смеется. Айяйяй, бедненькая. Как она жить такая будет?»
Трехлитровая банка с блинчиками, по размеру больше Юли, выступала у моей новой подруги неизменным школьным атрибутом. Рюкзак Юлька собирала по принципу, сначала банка с блинчиками, потом – все, что влезет. Часто тетрадки и учебники не влезали. Но это ее мало расстраивало.
Надо отметить, Юля была совершенно нормальной, она просто противопоставляла серой унылой обыденности нашей жизни и звериному оскалу нашего класса свой неисчерпаемый позитив. Класс свирепо щерился, учителя издевались, а Юлька смеялась.
Она оказалась двоечницей абсолютно по всем предметам. Вторым таким же двоечником был у нас в классе только Максим Шумилов. Остальные ученики получали скромные, не вызывающие вопросов тройки. С Юлькой история превратилась из наказания в праздник. Правда, из-за банки с блинчиками, Юля часто оказывалась на уроке без нужной тетрадки, приходилось давать мои тетрадки ей домой. Так как моя подруга постоянно ела, и во время делания уроков тоже, тетрадки она возвращала очень часто с пятнами, а один раз даже вернула тетрадку, заложенную шкуркой от колбасы. Но даже на это у меня не получалось сердиться.
Юлька, поддавшись общему любовному ажиотажу, царившему среди наших девочек, влюбилась в Максима Шумилова.
В Максе никто не узнал бы того скромного тихого мальчика, который пришел к нам домой со своей бабушкой, когда нам было по шесть лет. Он к пятому классу уже покуривал, ругался матом и тусовался во дворе, но не на детской площадке, а на прудах, у ларьков и во всяких злачных местах. На всех уроках Макс рисовал в тетрадках смерть с косой, черепа и кости и шестерки в огне, с той разницей, что теперь уже не тайно, как раньше, а вполне себе явно. Вся страна и мы с ней за пять лет проделали такой путь, что смерть, черепа, кости и прочие символы ада стали из чего-то запретного совершенно повседневными атрибутами нашей жизни. Теперь, это не требовалось держать в себе. Пришло время Макса.
Макс называл Юльку исключительно Пятачком, (тем, что из «Винни-Пуха»), и мог иногда задать
