горит огонь, горит.
И все никак не стихнет дрожь от давнего испуга.
И скрип колес, и шум кулис, и теплый ветер с юга
Одно и то же вновь и вновь мне имя говорит…
Напиток счастья, радости и горя смешался, настоялся, и Лев помчался вприпрыжку: «Я – влюблен, я – влюблен! Наконец-то я влюблен!.. Как долго я этого ждал!»
«Жизнь без влюбленности – пустопорожняя. Что ж, болезнь так болезнь – буду болеть – это лучше, чем равнодушное здоровье».
«А как же Мила? Разве я не люблю Милу?»
«Конечно, люблю. Люблю и Милу – томлюсь и страдаю без ее внимания. Но это привычное томление, которое не мешает жить, не будоражит – постылый замкнутый круг. Она близко, я могу ей позвонить, могу потрогать – и она сбросит мою руку, и я привычно расстроюсь…»
«Позвонить Миле?» Лев достал телефон и высветил номер Фло. Аватарка поменялась – на Льва смотрели ее синие острые глаза, и палец был устремлен прямо на него: «Ты мне позвонил?» Теперь не нужно накручивать диск – достаточно одного прикосновения… Как бы случайного.
* * *
– Откуда ты такая взялась? – спросил Лев. Кажется, уже третий или четвертый раз за прогулку.
Они бродили с Фло по его любимому парку. «Как странно: первый раз я тут не один – впервые гуляю с девушкой». Лев чувствовал себя так, будто привел девушку в свою холостяцкую квартиру. Вот добрый знакомый: большой дуб – мощный, кряжистый, с черными когтистыми сучьями, покрытыми снегом. «Мой собеседник… сколько раз я обсуждал с тобой течение жизни и приближающуюся старость. Дуб, смотри, это девушка».
– Смотри, это мой любимый дуб.
– Ты хочешь, чтобы я рассказала про свое детство? Действительно хочешь? Я могу рассказать… Хочешь? Мама меня любила. Это ведь главное, правда? Она меня очень любила. Когда маме было восемнадцать, она ходила в театральную студию и играла Антигону. Древнегреческий спектакль. Они играли не по-современному, а как в древности – в масках. Антигона закапывает своего брата Полиника в землю – мертвого брата, которого оставили гнить на поверхности. Оставили в назидание горожанам, чтобы не вздумали бунтовать. К театру привозили самосвал земли, вываливали прямо на сцену, и мама голыми руками выкапывала могилу и заталкивала туда манекен. Саша, который играл Полиника, не хотел пачкаться землей. Он хотел остаться чистым. Так что Сашу подменяли куклой. А мама стояла коленями на земле и копала руками землю. У нее навсегда остались черные ногти. Обломанные. Мои тоже обломанные, но чистые – я мою руки. А мамины руки были в земле и краске – я помню. Я сидела у мамы на коленях и перебирала ее пальцы. Я пыталась выковыривать грязь из ее ногтей, но это было безнадежно. Ты читал Антигону? Не пересказ, а Софокла? Когда я родилась, мама уже не играла в театре, но земля под ногтями осталась. Может быть, она продолжала копаться в земле, когда я не видела. Я как-то спросила: почему у тебя черные пальцы? Она сказала: а какие ты хочешь? Я говорю: красные. Она взяла кисточку, подошла к мольберту и намазала себе руки красной краской. Я закричала: и мне, и мне! – и она раскрасила меня красным цветом. Мама рисовала картины маслом, и дома всегда стоял открытый мольберт. А после спектакля мама и Саша шли в парк валяться на земле. Сначала просто валялись, смотрели на небо. А потом секс. Саша уже не боялся испачкаться – они вставали все вымазанные. Ты спрашиваешь, откуда я взялась? Когда мама сказала Саше, что беременна, он велел маме сделать аборт. Денег нет, ничего нет – надо меня убить. Мама плакала три дня и решила, что я нужна. Откуда я взялась? Из земли.
– Я знал, что ты необычная. Но не думал, что из земли, – думал, из воздуха, – Лев улыбался, шутил: – Ты – воздушная стихия.
– Тебе кажется, я легкая? Да, я все время прыгаю с темы на тему.
– И летаешь: то Перу, то Непал…
– Я плаваю. Я – Рыба. По знаку зодиака. Я в марте родилась. Хотя, в общем, я в это, конечно, не верю. Земля и вода – смешали, получилась грязь.
– Если смешать воду и глину и обжечь на огне, получится кирпич. Но ты не похожа на кирпич. Ты – птица. – («Неужели я флиртую? – думал Лев. – Какое забытое ощущение!»). – Я тебя прервал. Мама решила, что ты будешь жить.
– Да. А когда я родилась, мама стала болеть. Я высосала из нее все соки – она так говорила. У нее стали выпадать волосы, и она все время хотела спать. Она запрещала себя будить. Я просыпалась – еще маленькая – и шла сама играть. Поиграю-поиграю и пытаюсь маму разбудить. А она стонет – у нее голова болит. Я еще поиграю. Потом приду, говорю: мама, есть хочу. А она говорит: приготовь что-нибудь. Я научилась жарить глазунью. Потом освоила омлеты. Стала кулинаркой. А мама говорит: свари мне кофе. Я и кофе сварю – знала, что от кофе мама проснется. Положу две ложки с горкой и караулю, чтобы не убежал. Если плохо сварю, мама скажет «плохой кофе» и не будет пить.
– Сначала решила тебя оставить, а потом как будто пожалела.
– Мне вот и психолога тоже самое говорит. Мама дала мне плохой посыл: я тебя спасла, а ты меня убиваешь… Я целый год с психологой эту тему прорабатывала, чтобы избавиться от чувства вины. А потом мы с мамой уехали в Индию. В ашрам. Ты знаешь, что такое ашрам? Это был буддийский ашрам, не индуистский – такие тоже бывают. Хотя мы и мантры пели. Думаю, могли бы и по-христиански молиться. Мне было пять лет, и я научилась медитировать и петь мантры. Спою тебе как-нибудь. Мама одевала меня в золотое платье и сажала перед Буддой. И он был из золота. Будда медитировал, а я сидела перед ним и тоже медитировала. Там у меня появился второй папа. Первого, Сашу, я никогда не видела. Все хочу его найти – интересно все-таки пообщаться с биологическим отцом. Второго папу звали Амитола – это значит радуга. Вообще-то он голландец, а в ашраме взял имя Амитола.
– Пять лет… Ты помнишь ашрам?
– Помню, конечно. Мы были там до моих восьми. Монахи угощали меня педа. Это сладкие шарики. Я их очень любила. Мама все время медитировала, а я гуляла одна. Не боялась. Уходила далеко. Видела змей. И игуан. Обезьян там тьма-тьмущая. Обезьяны, кстати, очень
