Телефон продолжает звонить. Но Сувако не встает. Телефонная трель смолкает.
Да-а, люди почти всегда ужасно заняты! Человеческая жизнь — штука сложная.
СУВАКО. Не говори больше ничего, прошу тебя. Замолчи. Куклой я стать все равно не могу.
МАНЕКЕН. Не можете. Но не надо впадать в уныние! Вот вам ножницы, вот ткань — сотворите что-нибудь, сделайте милость. Что-нибудь по-настоящему прекрасное.
Играет причудливая музыка. Манекен снова начинает танцевать.
Занавес
Декабрь 1952
Жизнь и смерть Кусаки Ёко
Эссе
Кусака Ёко появилась на свет три с половиной года назад, на исходе весны 1949 года. Рождение человека — событие, на мой взгляд, во многом случайное, совершающееся помимо его воли, хотя и весьма торжественное. А вот имя Кусака Ёко я взяла себе сама, по собственному желанию и усмотрению, и тем заставила его прийти в наш мир. Когда я впервые написала его в углу листа писчей бумаги, за ним еще не стояло ничего, кроме моего собственного признания, поэтому говорить о том, что оно обрело реальность, было, пожалуй, рано. Пока оно ничего не значило для других людей, ценность его бытия равнялась нулю.
Кажется, тогда лил дождь. Я в компании подруги, с которой училась прежде в одной женской школе, пришла к господину Симао Тосио[86] в его дом на склоне Рокко[87]. Я давно уже сочиняла рассказы, строчила на обрывках тетрадных страниц свои стихи и потихоньку подвигалась к чему-то похожему на настоящую литературу, поэтому занятия мои периодически привлекали внимание окружающих. Под влиянием отца, сочинявшего хайку[88], я взяла придуманный им для меня псевдоним Тосуи и начала посещать собрания ценителей классической поэзии, но где-то через полгода сама сочинять хайку перестала. Спустя некоторое время я послала пару стихотворений, подписанных настоящим именем, в периодические издания: одно — в «Хякусэй», другое — в «Бунсё курабу»; а после, уверенная, что любое отправленное в редакцию произведение обязательно будет принято, выискивала свое имя на прилавках книжных магазинов. Однако первое издание закрылось, со вторым все вышло как-то нелепо, и следующие три месяца я никуда свои работы не отправляла, писала в стол. Между тем моя школьная подруга, движимая, вероятно, жалостью, рассказала про меня господину Симао — есть, мол, такая девушка, и услышала в ответ, что мне прямая дорога в «Вайкинг». И вот я, не будучи знакомой с господином Симао Тосио, ничего не зная о додзинси[89] «Вайкинг», отправилась на склон Рокко, прихватив с собой лишь короткий, на тридцать писчих листов, рассказик. Рассказ забраковали, и все же эта была первая работа, подписанная именем Кусака Ёко, а неделю спустя я привезла господину Симао новый рассказ, «В начале сезона дождей», который в итоге в додзинси напечатали.
Господин Симао был человеком неразговорчивым. Поэтому в первый свой приезд я, помнится, только и делала, что разглядывала младенца, который беспокойно возился в стоявшей рядом кроватке, и за время визита произнесла лишь: «Какой милый». Во второй раз я приехала без подруги, во время общения с хозяином один на один держалась ужасно скованно и, пока сидела на краешке выставленного на веранду стула, не раз уронила с колен свою потертую сумку.
Последнее воскресенье августа. Мы с господином Симао посетили встречу авторов додзинси «Вайкинг». Сели в поезд «Ханкю»[90] и за всю дорогу до храма в Такацуки[91] не обменялись, кажется, ни словом. Расстелив на коленях новенький хлопчатобумажный фуросики, он до самого прибытия читал книгу. А я размышляла о том, что расписанный в темно-синий и бордовый цвета платок плохо гармонирует с его обликом.
В широком пустынном зале буддийского храма я впервые в жизни попробовала сётю[92]. А затем, когда меня представили как Кусаку Ёко, ужасно смутилась — никогда в жизни я не испытывала такого замешательства. Поэтому безоглядно прикуривала одну сигарету за другой. И думала, разглядывая сидевшую передо мной шумную компанию: «Значит, это и есть литераторы?» Прежде я с людьми пишущими почти не сталкивалась и ничего о них не знала. Мне тогда было восемнадцать. Встреча, подошедшая, казалось бы, к завершению, все никак не завершалась. В какой-то момент я ощутила на своих коленях тяжесть. И обнаружила там маленькую голову господина Фудзи Масахару[93]. У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло от испуга. Но я, со своей любовью играть на публику, постаралась изобразить спокойствие. Даже отпустила, кажется, какую-то шутку. Во время следующей встречи мы пили пиво недалеко от железнодорожной станции. Ко мне подсел господин Сёно Дзюндзо[94]. Тихонько вручил свою визитную карточку и предложил написать ему. Затем спросил, нельзя ли получить мою карточку. Я ответила, что ни одной с собой не захватила. В тот момент я поняла, что нужно будет ими обзавестись, и это стало для меня чрезвычайно приятным открытием (поэтому уже на следующий день я побежала заказывать карточки на имя Кусаки Ёко).
В Кобе я вернулась последним поездом. Господин Кисимото Митио[95] проводил меня до дома. Хотя почти всю дорогу молчал.
При мысли о том, что теперь у меня есть возможность публиковать свои произведения, перехватывало дыхание. Я понесла господину Тосио свои тексты.
Рассказ «В начале сезона дождей» увидел свет. Очередная встреча проходила в одной из аудиторий Осакского университета. Мне высказали много разных замечаний. А господин Фудзи Масахару негромко произнес:
— Не удивлюсь, если через год ее выдвинут на премию Акутагавы[96].
Я усмехнулась. Поскольку полагала, что номинантом на премию Акутагавы можно стать только после десятка лет литературной деятельности. И все же мне было очень приятно. Впоследствии я публиковалась в каждом новом выпуске додзинси. В конце года мне позвонил газетный журналист: впервые к телефону просили «Кусаку Ёко-сан». Он заявил, что напишет обо мне статью. Я выразила в телефонную трубку свое несогласие. По его словам, готовилось что-то вроде эмаки[97] с историями молодых барышень, увлекающихся живописью, танцами, музицирующих на фортепиано и прочая, прочая; осознав, что меня причисляют к этому сонму, я посчитала себя глубоко оскорбленной и со стуком бросила трубку на рычаг. Четвертым моим произведением, считая с рассказа «В начале сезона дождей», стала повесть на семьдесят писчих листов под названием «Рассыпающийся мир». Прежде, чем публиковать ее в додзинси, я по настоянию и представлению господина Симао встретилась с человеком по имени Вакасуги Кэй[98]: так и так, хочет взглянуть на работу, надо бы отнести (хотя, кажется, господин Симао сам,
