Рассыпающийся мир - Ёко Кусака

ложь — от меня требовалось в простых доходчивых выражениях расхваливать всю косметику без разбора, уверяя покупательниц, будто использование товаров компании превратит каждую в Клеопатру. Но за полгода я не написала ни одного рекламного текста. Два-три раза в неделю садилась за рабочий стол, около часа листала иностранные журналы и шла домой. Тем не менее зарплату мне выдавали исправно, за что я была компании благодарна. На радиостанции мои обязанности поначалу напоминали работу разъездного страхового агента. Я зазывала в прямой эфир модельеров и хозяек косметических салонов: «С нетерпением ждем вас на радиостанции!» Все эти дамы были облачены в первоклассные дорогие наряды, хотя сами принадлежали к публике самой низкопробной. На их фоне выделялась одна только госпожа Танака Тиё[111]. Перед ней я склонила голову: «Выдающаяся личность». В обязанностях моих не было ничего увлекательного — суетливое мельтешение и только, поэтому через месяц мне все это надоело. Меня согласились перевести на другую должность, но ситуация не улучшилась. Теперь от меня ждали коротких драматических переложений известных литературных произведений — для зачитывания вслух. «Жизнь» надлежало сократить вполовину, «Рудина» превратить в занимательный анекдот[112]. Первое же задание обернулось безумной авантюрой: мне поручили за пятнадцать минут пересказать сюжет «Повести о Гэндзи»[113]. В течение примерно полугода после запуска передачи «Библиотечка женского образования» материалы для ее выпусков готовила я. На выполнение заданий давали день, иногда два, поэтому с возвращением домой работа не заканчивалась: я до утра корпела над очередным «долгожданным продолжением» разбитого на пятнадцатиминутные фрагменты текста. А про себя молила, чтобы мои собственные произведения никогда не подверглись подобному издевательству. Еще я подготовила несколько сказочных радиоспектаклей для детей. Пересказывать чужие истории мне не нравилось, поэтому я всегда использовала оригинальные идеи. Потом участвовала в их постановке. Но к радио окончательно охладела: про́клятая работа. Я определенно не подходила для этого дела, и в скором времени на меня, похоже, навесили ярлык «Ни к чему не пригодна». Мне самой тоже все надоело до крайности. Не раз я порывалась бросить это занятие. Прежде всего потому, что мне все тяжелее давалась собственная проза. До сих пор не могу читать крайне немногочисленные тексты того периода. Когда я принесла их господину Фудзи, он обругал меня редкостной идиоткой. И тихо, не сводя с меня пристального взгляда, проговорил: «Уходи с радио». Я ответила: «Хорошо», но в «Курабу» к тому времени решили со мной распрощаться, поэтому ради сохранения какого-то дохода мне нужно было крепче держаться за работу на радиостанции. К тому же я была влюблена, да так, как влюбляются, вероятно, лишь раз в жизни. Он тоже был связан с «Эн-джей-би», поэтому уйти оттуда я никак не могла. День за днем проводила на радиостанции, неспособная взяться за перо или проявить себя как-то иначе. Жила одними только свиданиями с ним. Ни о чем другом не думала. Сама гнала прочь мысли о работе и собственном будущем. И, конечно, серьезно просчиталась. Роман мой стремительно приближался к трагической развязке. Мне было уже все равно, я просто хотела заниматься своим делом. По счастливому совпадению, как раз тогда из вновь образованной газеты «Юсин ниппо» поступил заказ на первую для издания фельетонную публикацию «с продолжением». До конца года я передала в печать двадцать фрагментов текста — за каждый по условиям контракта мне полагалось по тысяче иен. Моя «Дорога на склоне», снабженная иллюстрациями господина Окумуры Хаято[114], начала выходить четвертого января. Чувства были в полном беспорядке, жизнь я вела не менее беспорядочную, поэтому текст рождался сумбурный — я сама это понимала, и все же моя писанина, пусть в дешевой провинциальной газетенке, но публиковалась, и это служило некоторым утешением. Однако едва вышел сорок пятый номер с заключительной частью моего творения, как газета закрылась, и никакого двадцатитысячного гонорара мне в итоге не выплатили. Пережив крушение романтических надежд — увы, не раньше, — я устремилась на дальние окраины Кюсю. Было начало февраля. Осенью минувшего года я ездила в Токио и Хаконэ, в январе посещала горячие источники Сирахама и Рюдзин[115], но тогда мною владело радостное возбуждение; сейчас все было иначе: меня переполняли горечь и боль; поэтому я направилась на запад. Бросив работу и несчастную любовь, я полагала, что сумею устроиться учительницей в начальную школу где-нибудь в сельской местности. Но нарвалась на суровую отповедь одной преподавательницы из женской школы в Хиросиме и пока кочевала, неприкаянная, по Кюсю, отчетливо поняла, что хочу домой, поэтому — опять же, в порыве чувств — повернула обратно. А дома, увязая все глубже, решила свести счеты с жизнью и напилась лекарств. Я выжила, но после стольких злоключений заболела туберкулезом. Мне предписали полугодовой курс лечения. Поначалу я страдала от воспаления плевры, поэтому меня на месяц уложили в постель, при этом в первые две недели категорически запрещали вставать. И все же я курила, читала и могла держать ручку. «Ослепительный миг» я писала, прижимая листы к футону. Исписывала их с невероятной скоростью и при этом каждые три часа мерила температуру — градусник лежал в изголовье, под рукой стояла плевательница. Перед началом работы я читала «Гостью» Бовуар[116]. Думаю, этот роман в определенном смысле задал направление моей творческой мысли. Захотелось опробовать в «Ослепительном миге» идею о том, что ценность индивида проявляется лишь в свете существования других. Конечно, этим моя задумка не ограничивалась. Я пыталась уловить те противоречивые эмоции, которые бурлят в каждом из нас. Стопятидесятистраничную рукопись я сразу отправила на оценку господину Фудзи. Его ответ был: «Белиберда». Однако я не пала духом и попробовала повесть переписать. Она вышла в первом выпуске додзинси «Вийон». После этого я писала много и часто. Вернулась в сообщество авторов «Вайкинг», привела в порядок и стала публиковать свои старые работы. Написала почти двести листов новых текстов. Между тем болезнь моя окончательно отступила. Как раз тогда в Кобе возникла лаборатория драматического искусства; поводом для ее создания послужила пьеса, которую я закончила в мае: нельзя сказать, чтобы я испытывала к этому проекту особый интерес, но постепенно втянулась и, как только встала на ноги, вынуждена была сразу активно в него включиться. Во время болезни я загорелась желанием сочинять музыку, причем желание мое граничило с наваждением, но, не обладая должным упорством, я не справилась со сложностями того, что именуют гармонией, и отступилась. После болезни Кусака Ёко слегка воспрянула. Загорелась желанием проводить поэтические чтения, и хотя из затеи этой ничего не вышло,