или у женщины больное сердце, как у того фермера, это может быть опасно. А если его сперма дойдет до ее яйцеклетки, у них может родиться ребенок.
Даже Джини понимала, что Дот опускает подробности. Она мысленно объединила фильм о родах, о котором рассказывали одноклассницы, и то немногое, что знала сама, и представила крошечного лошака, плод связи жеребца и ослицы, с хлюпаньем появляющегося между ног женщины.
— И если это случается, — продолжала Дот, — если у них появится ребенок, это тяжело для женщины, тяжело для ее сердца — девять месяцев носить в себе ребенка. А ты ведь знаешь, Джини, у тебя совершенно особенное сердце. — Мать умолкла, приложив ладонь к груди. Казалось, она вот-вот заплачет. Джини смущенно отвела взгляд. — Для тебя было бы опасно родить ребенка. Это вредно для твоего сердца, Джини. Ты меня понимаешь?
Джини хотелось бы завести маленького лошака, но на секс и бойфрендов ей было наплевать.
— Я понимаю, — ответила она.
Джини, Бриджет и Стю посмотрели еще две серии детектива, держа на коленях подносы с едой, а потом женщины вернулись на кухню: Бриджет покурить, а Джини — освободить посудомоечную машину и загрузить ее заново. Ей необходимо было чувствовать, что она не даром ест хозяйский хлеб. Бриджет начала рассказывать, кто с чем приходил сегодня в амбулаторию. Но Джини прервала нескончаемый поток сведений о болезнях и клинических прогнозах:
— Стю сказал, что мама занимала у него деньги.
Бриджет замолчала и выдохнула дым в потолок.
— Не стоит сейчас беспокоиться об этом, — наконец сказала она. — Разберешься потом, когда где-нибудь устроишься.
— Роусоны говорят, что мы должны им за аренду. Что мама задержала оплату. Джулиус не рассказывал? — Закончив споласкивать грязные тарелки, Джини закрыла кран.
Бриджет затушила в пепельнице окурок и сунула в рот мятную конфету «Поло».
— А что ты скажешь насчет чашечки горячего шоколада?
Она встала, открыла холодильник, чтобы достать молоко. В свете лампочки, горящей внутри, ее лицо выглядело нездоровым.
— Стю сказал, что она заняла восемьсот фунтов.
— Похоже на правду. Но всеми финансовыми делами занимается он.
— Она сделала это, чтобы заплатить Роусону?
— Кажется, она действительно задержала оплату.
— Значит, все эти годы она платила за коттедж?
— Они о чем-то договаривались, ты же знаешь.
В голосе Бриджет слышалось отчаяние от того, что она не могла рассказать все. Она взяла ложку, насыпала шоколадный порошок в три кружки, добавила молока и открыла микроволновку.
— А когда Стю одолжил ей эти деньги? — Джини чувствовала себя так, словно бредет по грудь в воде, а Бриджет не собирается помочь ей выбраться.
Внутри микроволновки присохли остатки еды. Бриджет нажала на кнопку.
— Почему тебе важно узнать это именно сейчас?
— Пожалуйста.
Бриджет вздохнула.
— Думаю, с месяц назад. Или чуть раньше.
Джини хлопнула ладонями по столешнице. Бриджет вздрогнула и добавила:
— Не расстраивайся. Ты же знаешь, тебе вредно.
Джини прижала пальцы к груди над сердцем и закрыла глаза.
— Я все пытаюсь понять, — сказала она. — Соглашение заключалось в том, что мы можем остаться в коттедже. Что он наш до самой нашей смерти. И что мы живем в нем бесплатно. Никакой арендной платы, никогда. А теперь вдруг выясняется, что все это время мама платила Роусонам. Она берет в долг, но не оплачивает этими деньгами свою… задолженность. Которой у нее на самом деле нет. Бессмыслица какая-то.
— Может, она их куда-то сунула и забыла куда, — с надеждой предположила Бриджет.
Джини покачала головой:
— Они лежали в футляре с банджо. Я сегодня нашла. Она бы их там не забыла.
Джини ждала, предложит ли Бриджет вернуть эти деньги Стю.
Микроволновка пискнула, и Бриджет открыла дверцу. Помешав горячий шоколад, она снова нажала на кнопку.
— Не думай ты об этом. Может, даже лучше, что вы уехали из коттеджа, там такая сырость, все разваливается. Оставь деньги себе, открой депозит или используй их как-нибудь еще. Я не скажу Стю, что ты их нашла. Можешь с ним когда угодно расплатиться, это не срочно.
— Но я не понимаю, почему она нам ничего не сказала! Об аренде, о долгах, о Стю. Даже о своей болезни. Мы же взрослые люди. Мы могли бы помочь.
— Вам с Джулиусом надо жить дальше. С вами все будет в порядке. Купите себе что-нибудь хорошее. Вы заслужили.
Микроволновка снова звякнула. Бриджет поставила перед Джини кружку.
— Пойдем в гостиную, — сказала она, выходя из кухни с двумя другими кружками.
Но Джини не пошла за ней. Стоя у разделочного стола, она вспоминала, как мать готовила горячий шоколад из какао-порошка с сахаром, как грела молоко в кастрюльке со стеклянным диском на дне, чтобы по его дребезжанию понять, что молоко закипело. Где теперь эта стекляшка? Наверное, ее втоптанные в грязь осколки валяются рядом с коттеджем.
Позже, когда Бриджет ушла в ванную, а Стю продолжал смотреть телевизор, Джини отсчитала пятьсот фунтов, оставив триста в конверте, и вошла в гостиную.
— Вот, — сказала она Стю.
Он не сразу оторвал взгляд от экрана — показывали еще один детектив.
— Что это? — спросил он.
— Пятьсот фунтов. Часть денег, которые мама взяла в долг.
Выключив звук телевизора, Стю встал.
— То есть, — продолжила Джини, — чтобы все было ясно, мы вам должны еще пятьсот. Триста — остаток долга, и двести — за гроб. Ну, и еще сколько-то за пиво на поминках.
Ей до сих пор неприятно было думать о гробе, о том, что Джулиус изрубил топором столько денег и спрятал в старой маслобойне: дрова ждали костра, но им с братом больше не придется разводить там огонь.
— Вот. — Она сунула Стю деньги, и он их взял.
— Ты уверена? Можешь отдать позже, когда у вас все устаканится.
— Я уверена, — ответила Джини.
Он убрал купюры в растянутый карман шорт. Она уже выходила из комнаты, когда он сказал ей вдогонку:
— Я слышал, вы с Джулиусом будете играть в «Плуге».
Джини вернулась и спросила:
— Кто вам сказал?
— У них афиша висит — концерт через неделю.
— Значит, им придется ее снять. Мы не будем играть.
Она уже хотела повернуться и выйти, но Стю, взяв пульт, произнес:
— Помню, мама моя играла на пианино. Правда, классику, но скучные места она пропускала. Мама умерла, когда мне было четыре, и я о ней ничего больше не помню. Ее саму и то почти не помню. Только музыку и ее туфли. Коричневая шнуровка и латунные педали.
— Прекрасное воспоминание, — сказала Джини, которой не терпелось уйти.
— Ага, — ответил Стю, снова садясь и глядя на экран. — Только вот несколько месяцев назад я
