Это дьявольское искушение. Чем-то она напоминает ему прежнюю Иршу - та тоже в минуты близости впадала в беспамятство: не помнила потом, что делала, что говорила, иногда проскакивало такое, что сладкой судорогой выплескивался из него сгусток огня. И тогда сама Ирша начинала хрипловато стонать...
Он мельком думает, что ситуация эта имеет некий литературный потенциал. Можно написать роман, где главный герой, странствуя по жизни, как Одиссей по загадочным островам Эгеи, то и дело встречает девушку, причем как бы предназначенную ему судьбой, и каждый раз та же судьба безнадежно их разлучает.
Грустный это будет роман.
Однако, если высветлить языковую палитру, это будет высокая грусть.
Тем не менее искушение пока очень сильное, порождающее иллюзию, что можно встряхнуться, начать жизнь заново, сбросить, точнее сжечь на этом костре весь накопившийся в предыдущих странствиях пыльный, обременительный хлам, отплыть в неведомое, где грезится за сияющим горизонтом Итака. Но в том-то и дело, он тоже хорошо это знает, что никакая новая жизнь его за горизонтом не ждет, мираж развеется, иллюзии выцветут, откроется тот же самый, однообразный бытийный пейзаж, через год новизна ощущений схлынет - и для него, но, что хуже, и для нее. И что тогда им останется? Убийственное разочарование, которое будет не превозмочь?.. Ему хочется ей сказать: «Куда летишь, дурочка? Ведь сгоришь» - или как там в повести у Льва Николаевича? - взять мотылька за крылышки и мягко выпустить в ночь, подальше от смертельного, но заманчивого огня.
Поэтому он раз в десятый уже аккуратно отстраняет Дарину. Ну не совсем аккуратно, поскольку она упорно и яростно сопротивляется. Ей совершенно сносит башку. Кольцо рук ему удается разъять, лишь прилагая немалые силы. Дарина и в самом деле бьется, как мотылек, чуть не плачет:
- Ну почему, почему?..
- Да потому, - так же яростно объясняет Маревин, - что ты видишь во мне не меня, а некий миф, видишь выдуманного тобой человека, - писателя, умного, талантливого, до хрена благородного, до хрена чуткого, полного возвышенных чувств. А это совершенно не так. Я верю, что тебе нравятся, как я пишу, как я думаю, особенно как я говорю. Ты, вероятно, никогда ничего такого вживую не слышала. Но в том-то и дело: автор, тем более талантливый автор, обычно намного хуже собственных произведений, высот личности он достигает не в жизни, а в книгах, куда вкладывает лучшее, что в нем есть. А в жизни это, как правило, совершенно другой человек, обремененный множеством комплексов, которые превращают его в раздражительное, вечно недовольное существо. Я ведь тебе об этом рассказывал. Жить с писателем - это не рай. И не ад, разумеется, не преисподняя семейных конфликтов, но и не вечное творческое горение, скорее - медленная катастрофа как результат его изматывающей битвы с самим собой.
- Мне все равно!.. - шепотом кричит Дарина.
- Ну конечно!.. «Если тебе нужна моя жизнь, приди и возьми ее».
Дарина на мгновение замирает.
- Как ты красиво сказал.
Вот, даже не знает, что это из чеховской «Чайки». Чему их сейчас в школе учат?
Наверное, на уроках сидела, тупо уткнувшись в айфон.
Маревин не уточняет, откуда цитата. Он вместо этого очень спокойным, намеренно отчуждающим голосом говорит, что у них слишком большая разница в возрасте, почти тридцать лет, огромная, запредельная величина. Такой океан времени не переплыть. Даже если иметь в виду только эротические отношения, то многое здесь приходит исключительно с опытом: тебе покажется странным то, к чему я привык, и попросту невозможным то, без чего я уже не в состоянии обойтись. Понимаешь, мы разминулись во времени. У нас с тобой разные языки любви.
Дарина мгновенно интересуется:
- А к чему ты привык?
Ну разумеется, тут же вообразила себе море эротических грез.
Маревин хмыкает:
- Так я тебе и сказал. Ну если по аналогии с литературой, то тебя пока привлекает исключительно кульминация, главное - побыстрее, главное - бурный эмоциональный финал, а мне требуется весь этот сюжет, со всеми его поворотами, подробностями, перипетиями, со всеми его обертонами, рождающими симфонию чувств, и только потом, очень не сразу - умопомрачительный свободный полет.
- Не понимаю, - озадаченно мямлит Дарина.
- Вот, а я о чем говорю?
- Но ты же меня научишь!.. Я буду стараться!.. Ты мне все, все, все объяснишь!..
Маревин хочет ответить ей, что не надо иллюзий. Дескать, любовь преодолеет любые препятствия. Опомнись, не любые и не всегда. К тому же это у нее не любовь, скорее влюбленность: юность, порыв, нетерпение, умноженное на острый гормональный подъем, яркое, но эфемерное, как все чувства в молодости, тоска о несбыточном, сияние идеала, который недостижим. Все это, поверь, быстро развеется. Ответить он однако не успевает. Дарина снова тесно обхватывает его, сцепляя пальцы, так что руки, будто сросшиеся, не разъединить. Маревин и не пытается. Он чувствует, что искушение поднимается выше всех запретных границ. Оно размывает их волной на песке. Ну так и что? В конце концов, это ведь жизнь и есть.
Он тоже обнимает ее.
Дарина порывисто всхлипывает.
И в этот момент раздается звон бьющегося стекла и одновременно - удар, будто у них за спиной, в кабинете, хватили по стене молотком.
Их обоих подбрасывает.
- Что это? - вскрикивает Дарина.
Маревин соображает быстрее ее.
- Тихо!..
Он прислушивается к звуку торопливых шагов, к матерку, невнятному, но все же отчетливому, которым бегущий подбадривает себя.
Поворачивается.
Они встречаются взглядами.
У Дарины в глазах - темный испуг.
Он подталкивает ее:
- Ну-ка давай - быстро отсюда!.. Давай, давай, говорю: уходи!..
В саду - тихо.
Воздух неподвижен и густ.
Сумерки тут же скрывают фигуру, скользнувшую к дальним, подрагивающим огням фонарей.
Полиция приезжает через пятнадцать минут, и тут же обнаруживается, что на парадных дверях, не у галереи, а со стороны Вязовой улицы багровой краской намалевано «УБИРАЙСЯ!». Буквы громадной величины, сделанные явно наспех, кривоватые, в подтеках, в наплывах, захватывают
