не сказала ему, что я думаю о нем и о его вопросах.
А может быть, лучше было бы сразу об этом сказать? Может, лучше было в тот самый первый раз, когда он захотел, чтобы я ответила на его вопросы, объяснить ему, что он ошибся адресом? Тогда мне не нужно было бы изнурять себя размышлениями и отыскивать ответы на его вопрошания. В таком случае, правда, и журналов я, наверное, не получила бы.
Я подошла к окну и открыла его. Воздух был прохладным.
Вспомнила, как в самом начале учебы меня записали на английский язык. Тогда я не понимала, зачем нужно его учить, я просто решила, что, раз мама и папа сказали, я должна их слушаться.
Ни разу я не спросила себя: а зачем это? К чему это в конце концов приведет? Но разве это обязательно должно было привести к чему-то особенному? Мне всегда казалось очень заманчивым делом переводить роман в тысячу страниц – всегда хотелось испытать это счастье. Если я смотрела иностранный фильм и присутствующие просили меня перевести, то все труды учебы казались не напрасными.
Не то чтобы я испытывала гордость, просто я понимала то, чего не понимали другие. Я как бы стояла ступенькой выше их, и этого было достаточно. Мне было достаточно знать об этом.
В университет я поступила потому, что сказали: ты должна поступить. А поступив, на лекциях я или дремала, или тайком читала журналы, присланные Николасом. Если бы я чуть-чуть задумалась, то поняла бы, что университет – не для людей моего уровня, но я даже не задумывалась. Я вообще ни о чем не задумывалась. Постоянно делала то, что нравилось окружающим, или то, к чему толкало меня сердце.
Правда, и другие не сильно от меня отличались, пример – Лейла. Ведь она знала Бехруза, но легко влюбилась в него, и Бехруз очень быстро забыл меня и стал говорить Лейле, что он нашел в ней именно ту, которую искал. А до этого не раз говорил то же самое мне.
Я обвиняла Лейлу в неразумии и просто в глупости, а она постоянно говорила мне: мол, думай головой! Будь логична! Для нас обеих эти фразы мало что значили.
Лицо мое заледенело, но вообще мне не было холодно.
Зимними вечерами я не закрывала окно в своей комнате, за что мама очень сердилась на меня. Я отошла от окна и взглянула на часы. Неясно, почему мне не спалось. Замуж завтра выходила Лейла, а не спалось мне.
Но до чего же жарко! Мне хотелось оказаться за окном, охладить саму себя. И я сказала мысленно: «Смотри, Николас, это ты разжег огонь!»
Хотелось бы мне позвонить ему и поговорить с ним о его размышлениях. По интернету о многом спросить и многое разъяснить было невозможно. Он доверял мне, потому и написал о своем коллеге; может быть, надеялся получить от меня ободрение? Но я ничего такого не написала. Если он живет отдельно от семьи и, по причине убеждений, в истинности которых пока еще сам не уверен, подвергается критике со стороны коллег – тогда он обязательно чувствует себя одиноким. В то же время он очень рационален и не просит у меня утешения и сочувствия. И всё же, если он увидит, что никого нет с ним рядом, он, как он сам говорит, замедлит свой шаг.
Если бы я могла угадать его чувства и поставить себя на его место, наверняка я лучше могла бы ему помочь. Хотелось бы что-то написать ему об этом, но фразы в голову не шли. Может быть, завтра вечером, вернувшись со свадьбы, буду думать яснее. Тогда и напишу ему.
И я отправила ему то, что уже написала, и выключила компьютер.
Я была уверена, что до завтрашней церемонии, до того, как я поздравлю Бехруза, я не смогу забыть инциденты, которые были между нами. Возможно, если не смотреть ему в глаза, я смогу быть более хладнокровной. Хотя разницы большой не будет.
Я потушила свет и легла в кровать.
Возможно, Бехруз, по причинам, не вполне мне понятным, всё быстро забыл. Но я всякий раз, когда видела его с Лейлой, вынуждена была изменять выражение моих глаз, чтобы по крайней мере Лейла не была шокирована. Может, лучше было вообще о нем не думать?
Я глубоко вздохнула и закрыла глаза.
Чтобы заснуть и избавиться от бессвязных и противоречивых мыслей, осаждающих меня, я вспомнила скучные слова одного из лекторов и начала про себя повторять их.
Не заметила, как заснула.
* * *
Я открыла дверь квартиры и вошла.
Хотела закрыть ее за собой, но почти сразу после меня пришла домой мама. Я поздоровалась с ней, и она тоже вошла в квартиру. Снимая платок, спросила:
– Хорошо прошло?
– Неплохо, – ответила я. – А вам-то что? «Хорошо прошло». Разве оно может плохо пройти?
На подобные мои вопросы она никогда не отвечала, промолчала и теперь. Я ушла в свою комнату и закрыла дверь. Сняла платок и, сев за стол, уставилась в экран выключенного компьютера.
Лейлина свадьба было совершенно обыкновенной. И не предполагалось, что произойдет что-то особенное. Только когда Лейла познакомила меня с женой ее дяди, я несколько мгновений смотрела той в глаза и ничего не могла сказать. И спросила сама себя: значит, эти спокойные и уверенные глаза не настолько привлекательны, чтобы удовлетворить Лейлиного дядю?
Я положила голову на стол.
Я не могла этого понять. Она была ненамного старше меня. Из того, как Лейлин дядя настаивал на том, чтобы на мне жениться, я сделала вывод, что она должна быть одного с ним возраста.
Никаких особенных мыслей или планов я не вынашивала. Я отнюдь не собиралась, как это делают в фильмах, читать мораль ее дяде, чтобы он, выслушав от меня полдюжины фраз, воспылал вдруг любовью к жене.
Я подняла голову и включила компьютер. Встав, сняла пальто и бросила его на кровать. Вновь села за компьютер и ввела код с интернет-карты, ждала.
Бехруз очень настаивал, чтобы я осталась подольше, чтобы Лейле не было одиноко. Но ей отнюдь не было одиноко. Друзья и подруги Бехруза ни на миг не оставляли ее одну, и Лейла казалась вполне счастливой среди этих девушек. Она была словно во сне и не понимала, что происходит вокруг нее. Но я надеялась, что, когда она проснется, то сможет мыслить разумно. В любом случае я не несла ответственности за ее жизнь и не хотела принимать за нее решения или
