Барятинский опасался только того: не посадил бы его хозяин на первом месте и не стал бы подавать много шампанского да потчевать. Но все эти опасения были совершенно напрасны: смотритель и за столом показал столько же приятного такта, как и во все предыдущие часы, которые князь провел в его доме.
Стол был накрыт щеголевато, но просто; в зальце, очень просторном, сервировка опрятная, но скромная, и зажжены два черные чугунные канделябра прекрасной французской работы, в каждом по семи свечей. А вино стоит хороших сортов, но все местное, — но между ними толстопузенькие бутылочки с ручными надписями.
Это — наливки и водицы разных сортов и превосходного вкуса, и малиновые, и вишневые, и из крыжовника.
Стал смотритель гостей рассаживать и тоже опять показал свою ловкость: не повел князя в конец стола к хозяйскому месту, а усадил его, где тот сам хотел, — между адъютантом князя и прехорошенькой дамочкой, чтобы было фельдмаршалу с кем сказать и короткое слово и любезностями к приятному полу заняться. Князь с дамочкой сразу же очень разговорился: он интересовался, откуда она, и где воспиталась, и какое в таком далеком уездном городе находит для себя развлечение?
Она ему на все его вопросы отвечала очень смело и без всякого жеманства и открыла, что больше всего, будто, чтением книг занимается.
Князь спрашивает: какие она книги читает?
Она отвечает: Поль-де-Кока романы.
Князь засмеялся:
— Это, — говорит, — веселый писатель, — и спрашивает: — Что же вы именно читали: какие романы?
Она отвечает:
— «Кондитер», «Мусташ», «Сестра Анна» и прочие.
— А своих русских писателей не читаете?
— Нет, — говорит, — не читаю.
— А почему так?
— У них мало светского.
— А вы любите светское?
— Да-
— Почему же это так?
— Потому, что мы о своей жизни сами всё знаем, а то интереснее.
И тут говорит, что у нее есть брат, который сочиняет роман из светской жизни.
— Вот это любопытно! — сказал князь. — Нельзя ли хоть немножко видеть, что он там пишет?
— Можно, — отвечала дама, и на минуточку встала и принесла небольшую тетрадку, в которой Барятинский, взглянув только на первую страницу, и весь развеселился и подал ее Фаддееву, сказавши:
— Посмотрите, как бойко начато!
Фаддеев посмотрел на первые строки светского романа, и ему стало весело.
Роман начинался словами: «Я, как светский человек, встаю в двенадцать часов и утреннего чаю дома не пью, а езжу по ресторанам».
— Чудесно? — спросил Барятинский.
— Очень хорошо, — отвечал Фаддеев.
В это время все развеселились, а хозяин встал, поднял вверх бокал с шипучим цимлянским и говорит:
— Ваша светлость, прошу вашего позволения, ко всеобщему и моему удовольствию, в сей драгоценный для меня день дозволить мне изъяснить: кто я такой, и откуда и кому всем, чтó имею к своему благоденствию, обязан. Но не могу я этого изложить в хладном слове человеческого голоса, так как я учен на самые мелкие деньги, а разрешите мне во всем законе моего естества при всех торжественно испустить глас природы!
Тут уже настало время самому фельдмаршалу сконфузиться, и он до того смешался, что нагнулся вниз, будто хотел салфетку поднять, а сам шепчет:
— Ей-богу, не знаю, что ему сказать: что это он такое спрашивает?
А дамочка, его соседка, щебечет:
— Не бойтесь, разрешайте: уж Филипп Филиппович дурного не выдумает.
Князь думает: «Э, была — не была, — пусть испущает голос!»
— Я такой же гость, — говорит, — как и все прочие, а вы хозяин — делайте, что вы хотите.
— Благодарю всех и вас, — отвечает смотритель и, махнув головой Амалии Ивановне, говорит: — Иди, жена, принеси, что ты сама знаешь, собственными твоими руками.
Амалия Ивановна вышла и идет назад с большою, ярко отполированною медною валторною, и подала ее мужу; а он взял, приложил трубу к устам и весь в одно мгновенье переменился. Только что надул щеки и издал один трескучий раскат, как фельдмаршал закричал:
— Узнаю, брат, тебя, сейчас узнаю: ты егерского полка музыкант, которого я за честность над плутом интендантом присматривать посылал.
— Точно так, ваша светлость, — отвечал хозяин. — Я вам этого напоминать и не хотел, а сама природа напомнила.
Князь обнял его и говорит:
— Выпьемте, господа, все вдруг тост за честного человека!
И изрядно таки выпили, а фельдмаршал совсем выздоровел и уехал чрезвычайно какой веселый.
Впервые опубликовано — журнал «Осколки», 1883.
Граф Егор Францович Канкрин род. 1774 г., состоял генерал-интендантом в 1812 г., а с 1823 года министром финансов. Умер в 1846 г. Был отличный финансист и известен также как писатель; писал на немецком языке. (Прим. Лескова.).
Здесь: побренчать (нем.).
с распростертыми объятиями (франц.).
Дитя мое (франц.).
Имена героя и героини я ставлю не настоящие и фамилии их не обозначаю. От этого изображение эпохи и нравов, надеюсь, ничего не теряет. (Прим. Лескова.).
Спасибо, дитя мое (франц.).
подноса (франц.).
прощайте, мое дитя (франц.).
до свидания, господин N — ов (франц.).
жалкое бренчанье (франц. и нем.).
Мой ангел (франц.).
«бывшей» (франц.).
интимный вечер (франц.).
Ваше сиятельство! (франц.)
конце концов (франц.).
подобное подобным лечится (лат.).
радуется (лат.).
меткое слово (франц.).
психический признак (франц.).
Я Бога не хочу, я не чую неба,
Я на небо не пойду… (польск.).
О да! (англ.)
Вот это действительно правда (франц.).
все это правда (франц.).
господин Равель (франц.).
Никанор (Клеменьевский) был митрополитом новгородским и с. — петербургским с 20 ноября 1848 г. по 17 октября 1856 г., когда умер. Его заместил с 1 окт. того же года в. — пр. Григорий (Постников), ум. 17 июня 1860 г. (Прим. Лескова.).
Высокопреосвященный Михаил (Десницкий) был митрополитом новгородским и с. — петербургским с 25 июня 1818 г. по день своей смерти, 24 марта 1821 года. (Прим. Лескова.).
Муравьевых было пять братьев: Александр — бывший декабрист и впоследствии ссыльный, а потом губернатор и сенатор — Михаил (Виленский), Николай (Карсский), Сергей, служивший где-то в небольших должностях, и общеизвестный Андрей Николаевич, которого называли «вселенским». Он был «друг всех патриархов» и «эпитрон». Часть свою из наследства отца Андрей Н. отдал брату своему Александру, а сам жил на Троицком подворье, в прекрасном, впрочем, помещении, которое даром предложил ему покойный митрополит московский Филарет (Дроздов). (Прим. Лескова.).
Вот клички некоторых других «муравьевских прихожан»: Эвальд назывался «Аз и Ферт», Мазовской — «Кукушка», Вагнер — «Корнет-хохол», Шаховской — «Колокольчик», Абамелик —«Зосима и Савватий». Дамы тоже имели клички. Пажи и берейторы назывались общим именем «сен-сиры», но степенью расположенности они пользовались у Муравьева неодинаковою. В числе ласкаемой Андреем Николаевичем молодежи («сен-сиров») были тогдашние юнкера Шереметев и братья Алексей и Петр Ахматовы, из которых один потом был обер-прокурором св. синода. (Прим. Лескова.).
Андрей Николаевич Муравьев писал золотым пером, которое было ему поднесено его почитателями, с надписью: «перо Муравьева». Куда оно делось — неизвестно. Писал он всегда прескверно и потому предпочитал диктовать. (Прим. Лескова.).
Если Андрей Николаевич приходил в церковь Пантелеймона перед начатием ранней обедни и видел, что священник готовится начинать литургию один, без диакона, которого Муравьев уже знал за человека ленивого к молитве, то Андрей Николаевич тотчас же просил батюшку «подождать», а за диаконом посылал сторожа с приказанием «поднять его с постели». Сторож шел и исполнял поручение так успешно, что диакон приходил очень скоро и служил с благоговением. (Прим. Лескова.).
