кобель.
А я и не знала, откуда Петрона родом. Попыталась вспомнить, что мне известно о Бояке. Кажется, она в департаменте, граничащем с Боготой. Перед глазами возникла карта с безопасными маршрутами. Точно. По пути в Кукуту мы ехали через Бояку. На карте в тех местах было много человечков в беретах и темных очках.
– И что с ним случилось? – спросила я.
– Пропал куда-то. Не знаю. Наш дом подожгли, и мы оттуда бежали.
– А кто поджег ваш дом?
Петрона сжалась и посмотрела в окно, как будто жалела, что сболтнула лишнего.
– Ты про эту угрозу говорила? – не унималась я.
На маленьком телевизоре началось комедийное шоу. Мужчины, переодетые женщинами, продавали цветы на автобусной остановке. Я догадалась, что Петрона больше ничего не скажет.
– Петрона, как по-твоему, что это был за мужчина, который приходил к маме праздновать свой день рождения?
Петрона поджала губы. Ее лицо окрашивалось в разные цвета отблесками экрана.
– Думаю, это был просто друг. Но может, больше чем друг.
Я задумалась, что значит «больше». Члены семьи – больше чем друзья. Возлюбленные – больше чем друзья. Если так, можно понять, почему Кассандра злилась.
Петрона выключила телевизор.
– Пора, Чула, пора спать.
Она проводила меня до лестницы в темноте и поцеловала в макушку. Я обняла ее за талию, прижалась к ней, а потом отпустила.
* * *
Платье для Петроны мама купила у одной разведенки. Не знаю, как к этому отнеслась Петрона. Платье было красивого оттенка белого, из прохладной на ощупь ткани с легким блеском. Мама поставила на кухонный стол швейную машинку, но в итоге швейные принадлежности заняли почти весь первый этаж. Всю субботу они стояли посреди гостиной: мама измеряла Петрону сантиметровой лентой и командовала: подними руки! втяни живот! выпрямись!
Электричество то включали, то выключали, а мама тем временем распарывала платье. Сказала, что его нужно перешить по меркам Петроны.
Петрона примеряла юбку, отпоротые рукава, вуаль и корсаж, а мама давала ей наставления:
– Если мальчик тобой заинтересован, власть всегда должна оставаться за тобой. Мужчины захотят отнять у тебя власть, такова их природа, но ты не позволяй – такова твоя природа.
А еще она сказала:
– Влюбленные охвачены желанием. Удовлетвори свое желание и уходи. Никогда и ничего ради него не делай; сперва убедись, что он тебе предан. Тогда, и только тогда, можно проявить доброту, но будь осторожна. Не отдавай всю себя. Никогда не будь никому должна, особенно своему мужчине. Только так можно сохранить власть.
То же самое мама твердила нам с Кассандрой уже не один год, но Петрона слушала ее как завороженная.
– А если выхода нет?
Мама придерживала юбку, обернув ее вокруг талии Петроны и подкалывая булавками, которые зажала в зубах. У булавок были цветные головки – фиалковые, бирюзовые, красные. Приколола, отошла на шаг назад и полюбовалась своей работой. Юбка ниспадала красивыми складками и напоминала колокольчик.
– Тогда уходи, – сказала мама.
– Но если выхода нет…
Мама взбила юбку.
– Если решишь быть дурой, Петрона, в этом никто, кроме тебя, не виноват.
Включили электричество, и Кассандра помчалась к компьютеру. Она переписывалась со школьными подругами по имейлу и каждой писала по одному предложению: Домашку сделала? Что завтра наденешь? А потом обновляла ящик, пока не приходил ответ. Внизу мама сидела на скрипучем табурете и шила на машинке с ножным приводом. Глаза следили за движениями иглы, которая поднималась и опускалась; белая ткань платья разведенки красиво морщилась под перестук машинки: така-така-така. Платье было почти готово. Теперь юбка сидела на Петроне свободно, и маме осталось лишь пришить ее к корсажу, корсаж – к рукавам и добавить последний штрих – молнию на спине.
* * *
Поздно вечером я заглянула в комнату Петроны и обнаружила, что та крепко спит. Я слышала тиканье часов, но не слышала ее дыхания. Подождала, пока глаза привыкнут к темноте, и разглядела черный контур ее кровати, темно-серую стену и очертания тела под одеялом.
– Петрона, – шепотом позвала я, но ответа не последовало.
Я пошла в гостиную и включила папин радиоприемник. Меня успокаивал монотонный голос диктора, низкий и правильный, как у читавшего лекцию профессора. «У Пабло Эскобара выдалась насыщенная неделя», – объявил диктор. Я растянулась на диване, положила руки под голову и закрыла глаза. За новостью о похищении сенатора последовало сообщение о минировании в престижном районе Боготы. «Восемьсот пятьдесят тонн динамита…» Вскоре я уже спала.
Накануне причастия Петроне пришлось ходить на подготовительные занятия в соседней церкви, и она взахлеб рассказывала о том, что узнала, – обо всех деталях процедуры конфирмации. Мы с Кассандрой слушали и ничего не понимали. Желтый дрожащий отблеск свечи освещал ее лицо, и острая тень от носа на щеке то удлинялась, то укорачивалась. Наконец я спросила: так что же такое эта конфирмация? Петрона удивилась, что мы не знали. Сказала, что мы, скорее всего, проходили конфирмацию, потому что без нее не бывает первого причастия. И объяснила, что на конфирмации тебя умащивают святым маслом, которое благословил сам архиепископ.
– Ого, – выпалила Кассандра.
– Ого, – повторила я.
Я не знала, чем занимается архиепископ, но знала, что у него красивая шляпа. Потому что каждый год смотрела трансляции Святой недели 39 из Рима. А смотрела я их, потому что перед Пасхой показывают только фильмы про Иисуса. Архиепископы носили высокие заостренные шляпы; посохи у них похожи на пастушьи, но из настоящего золота.
– Намажь меня, – сказала я Кассандре, когда мы сидели в ее комнате, и она принесла особый мамин крем для тела, усадила меня и намазала волосы.
– Ты должна что-то говорить.
– Да. – Она потянула меня за волосы. – Как раз собиралась.
Кассандра занесла ладони над моей головой с жирными от крема волосами и воскликнула:
– Dominus, dominus, anno domini!
Меня аж дрожь пробрала; я поежилась и втянула воздух ртом.
Сестра опустила руки.
– Теперь ты меня намажь, – сказала она.
На конфирмации Петроны хор пел на латыни, священник нудел все то же самое, что обычно, а потом дым от благовоний поднялся под купол, и проходящих конфирмацию детей вызвали вперед. Священник раскинул руки и призвал духов овладеть всеми этими детьми: кому-то пожелал хороших духов, например духа Мудрости и Ума, а кому-то – не очень, вроде духа Священного Страха. Завершая ритуал, он окунул пальцы в золотой сосуд и начертал священным маслом крест на лбу каждого из детей; при этом он повторял: Pax tecum 40.
Дома я специально следила за Петроной, стараясь понять, как на нее повлияли духи, призванные священником.
