было нехорошо – испытывать отвращение к ней из-за ее вида, поэтому я села и положила голову ей на плечо.
Вернулись мама с Кассандрой. Мы пощупали ломтики картошки, убедились, что они не выпадут, а потом мама отвела Петрону в ее комнату.
Я всю ночь не спала: думала о парне Петроны. Допустим, он ее ударил; возможно, он сделал это потому, что ему нужны были деньги, а когда мы привезли Петрону, он решил, что та потеряла работу. Я вспомнила хижины с хлипкими стенами из не пойми чего. Если у Петроны и ее семьи нет денег на более-менее нормальный дом, на какую сумму рассчитывал ее парень? А если он не виноват, значит, Петрону настигла опасность, которая висела над ней, когда мы были у бабушки. Но что такого могла сделать Петрона, чтобы ее побили?
Пару раз я вставала с кровати, собираясь пойти в комнату Петроны и спросить ее, но потом вспомнила, как больно она сжимала мои пальцы. Моим следующим порывом было рассказать все маме, и я уже пошла к ней, но потом поняла, что мама может уволить Петрону. В итоге я села под закрытой дверью Кассандры. Но ей тоже ничего говорить нельзя: она тут же побежит к маме, и Петрону все равно уволят – из-за меня. А может, не просто уволят, а еще хуже… Про «хуже» я старалась не думать.
Теперь нам с Кассандрой приходилось собираться в школу еще до рассвета, потому что в школе не было электричества, и мы начинали заниматься с восходом солнца, чтобы успеть до темноты. Казалось несправедливым, что нас заставляют так рано вставать и ждать школьного автобуса. В школе я клевала носом, особенно на первых уроках. А потом наступала пора идти домой.
По вечерам мы с мамой и Кассандрой обрабатывали синяки Петроны, меняли картофель на свежий. Синяки меняли цвет. Когда они окрасились в темный винно-красный и желтый с ярко-зеленым и фиолетовым, это выглядело почти красиво.
Всем было жалко Петрону. В выходные приехал папа и привез мягкие компрессы, которые можно было класть в морозилку. Петрона прикладывала их к опухшей коже. Мы с Кассандрой взбивали ей подушки, чтобы было удобно лежать, а еще мы ходили по соседям и просили их дать почитать старые журналы.
Как-то раз мы убирали спирт и вату, и маму вдруг осенило.
– Сколько тебе лет, Петрона? – спросила она.
Петрона ответила, что недавно исполнилось пятнадцать, и мама сказала:
– Идеально. Тогда нужно повести тебя к первому причастию, а потом устроим праздник.
У Петроны отвисла челюсть.
– Но ты же всегда хотела такого праздника и сама об этом говорила.
– Сеньора, я не хочу навязываться… – сказала Петрона, но мама отмахнулась и вышла из комнаты, бросив на ходу, что ей не трудно.
Она стала кому-то звонить из гостиной, а я повернулась к Кассандре, спросила, в чем дело, но та приставила палец к губам, и мы услышали, как мама просит дать ей напрокат свадебное платье.
Я растерянно посмотрела на Петрону.
– Погоди, ты что, выходишь замуж? – Было обидно: что же она мне не сказала?
Кассандра упала на кровать Петроны, покатываясь со смеху:
– Петрона! Замуж!
Петрона нахмурилась и закрыла лицо рукой, как будто сгорает со стыда.
Мы услышали, как мама громко произнесла в трубку:
– Я знаю, ей пятнадцать лет.
– Так ты не выходишь замуж?
Тут Кассандра окончательно забилась в истерике, стала перекатываться с бока на бок и бить в воздухе ногами.
Мама сказала:
– Любое белое платье сгодится; это на благое дело.
Тогда Петрона сказала, что платье нужно для праздника в честь первого причастия. И добавила, что ей ужасно стыдно доставлять всем столько хлопот.
– О… – Я похлопала Петрону по колену поверх одеяла. – Причастие – это классно. Ты глотаешь облатку и выпиваешь вина; это ничего не значит. И тебе дарят подарки.
Вечером мы с мамой сидели на ее кровати и складывали носки один в другой, и тут вдруг Кассандра спросила, куда делись две наши новые фотографии из фотоальбома – маленькие, как на документы, из тех, что кладут в бумажник; моя сестра в это время листала альбом.
– В смысле делись? – спросила я, заглянув ей через плечо.
И верно: на пожелтевшей странице белели маленькие прямоугольнички, куда были наклеены фотографии. Куда они делись, мы не знали. Мы их не брали. Поискав в ящике, где хранились альбомы, и не найдя фотографий, мама перекрестилась и сказала, что это дело рук призраков. А я была уверена, что это Петрона забрала, чтобы смотреть на нас, когда ей одиноко.
* * *
В течение недели отек вокруг глаза Петроны начал спадать, из-под опухшего века постепенно появились ресницы, а потом и глаз показался в щелочке, напоминавший мне первое время глаз крокодила.
Вскоре глаза стали почти одинаковыми, а синяки – коричневыми с оливково-зеленой каемкой. Я восприняла эту перемену во внешнем виде Петроны как сигнал к тому, что с ней снова можно дружить. Вечером я на цыпочках спустилась вниз и подошла к распахнутой двери кухни посмотреть, чем занята Петрона. К моему удивлению, занавеска на ее окне мигала синеватыми отблесками. Сомнений быть не могло: она смотрит телевизор. Я так растерялась – ведь электричества не было, что, не подумав, без стука повернула ручку двери и зашла к ней в комнату.
Петрона сидела в кровати, на ее коленях стоял крохотный работающий телевизор.
Она вздрогнула и повернулась ко мне, телевизор выключился, тихонько зашипев; и потом у меня еще долго стояло перед глазами ее лицо – побледневшее, с перекошенным ртом.
– Это я, – прошептала я.
– Господи, Чула, у меня чуть инфаркт не случился… – выдохнула Петрона.
Телевизор снова включился с яркой вспышкой. Петрона прищурилась и протянула мне руку:
– Иди сюда, Чула.
Я забралась рядом с ней на кровать.
– Смотри. – Она переключала каналы, нажимая на кнопочку сбоку от экрана, потом показала, куда вставляются батарейки.
Мы залезли под одеяло, поставили портативный телевизор посередине, и Петрона рассказала содержание нового сериала, который только-только начала смотреть. Он назывался «Эскалона» и был основан на реальной истории композитора вальенато 38, который устроил дуэль на аккордеонах с самим дьяволом и выиграл. В сериале этот композитор был бабником. Сначала он пел серенаду грудастой блондинке из Бразилии, усадив ее на колени. А в следующей сцене уже гнался за худой носатой женщиной по мощеным улицам, схватил ее руку и запечатлел поцелуй.
Когда пошли титры, Петрона сказала:
– Мужчины такие дураки. В Бояке, моем родном городе, был один такой же, как Эскалона. Настоящий
