живет Петрона, но тут взгляд мой упал на юношу с прической афро, того самого, кого пригласила Петрона под видом ковролинщика; как я подозревала, он жил у нас вместе с ней, пока мы гостили у бабули. Видимо, это был ее парень. Он стоял у ближайшей хижины и курил.
– Hasta luego 37, Петрона, – сказала мама. – Хорошего отпуска!
Петрона улыбнулась, но стоило ей разогнуться, улыбка тут же стерлась с ее лица. Должно быть, она тоже заметила своего парня, потому что быстро встала так, чтобы мама меня не увидела, хотя та рассматривала свои ногти и, кажется, ничего не замечала. Петрона схватила меня за запястье и посмотрела в глаза. Она не догадывалась, что я раскусила их уловку: никакой этот парень не ковролинщик.
С горы посыпались маленькие камушки, и, посмотрев наверх, мы обе увидели, как парень Петроны сложил руку пистолетиком и трижды выстрелил в нас, прошептав одними губами: «Пиф-паф».
Я повернулась к Петроне: та побледнела, подбородок дрожал. Заметив ее испуг, я удивилась: разве она не любила его, а он – ее? Посмотрела на нее красноречиво, пытаясь без слов передать, что не собираюсь ее предавать.
Мама потянулась через пассажирское сиденье.
– Ты садишься?
– Да, с-сейчас, – запинаясь, ответила я и села в машину.
На Петрону я не смотрела, а когда села на переднее сиденье, мама улыбнулась. Мы подождали, пока Петрона обойдет машину, и проводили ее взглядами; карабкаясь и цепляясь за камни, она взобралась на холм, затем пошла дальше узкими проходами между хижин. И ни разу не обернулась, чтобы помахать.
Петрона
Ты же умеешь мыться, девочка? Как полагается, с водой и мылом?
Блоха, Гвоздь и Скорпион сказали это маленькой Авроре, решив, что я их выдала. Они хотели, чтобы я поняла – им можно так говорить с моей Авророй. Дула их винтовок почти царапали ее лицо.
Я на них не смотрела, смотрела на свои пальцы. У Сантьяго они казались приличными ребятами, но я ошиблась.
Счищая кукурузную шелуху, я слушала шуршание листьев. Страх странно действует на людей. Мозг отключается, а тело живет своей жизнью. Именно это происходило со мной сейчас. Тело осталось на месте, а сама я мысленно унеслась в Бояку.
* * *
Я в долине, где стоит папина ферма. Я – маленькая девочка из Бояки. Мангровый лес, манговые деревья и кофейный куст. Я сижу на корточках. Я только что нашла птичье гнездо. Птенцы учатся летать. Если птенец выпадет из гнезда, мать бросит его, но я спасу.
Слышу треск ветки. Птицы замолкают.
Обернуться я не успеваю: меня хватает мужчина, зажимает рот рукой.
Кусаю его руку. Чувствую во рту землистый привкус. Кричу: папа, папа, они пришли! Меня бьют по голове чем-то твердым, металлическим. Успеваю подумать: папа, мама, братики, сестра.
Прихожу в сознание. Уже темно. На небе звезды. Стрекочут цикады, их стрекот оглушает. Вижу верхушки деревьев. Я на улице. Пахнет горелым. Сажусь и вижу рядом братика Умберто; тот бьется лбом о ствол дерева, снова и снова.
Пытаюсь встать и остановить его, но кто-то меня держит. Мами. За ней другие мои братья и сестра. Мы сидим в грязи; почему не на коврике, думаю я? Маленькие братики плачут. Умберто бьется головой.
Мами говорит: они всех забрали, Петро.
Я оглядываюсь, пытаюсь понять, кого не хватает. Глаза привыкают к темноте. И это ужасно, когда я вижу, что не хватает отца, старшего брата Тобиаса и второго по старшинству, Рикардо. Дым щиплет глаза. Кто их забрал? спрашиваю я, но уже знаю ответ. Отвечать нет необходимости, и мне никто не отвечает. Малыши плачут: Рамон, Фернандито, Бернардо, Патрисио, Аврора. Все плачут хором. Умберто зачерпывает комья грязи и бросает в деревья. Урьель – он на год младше Умберто – смотрит в темноту; он то ли крепится, то ли в шоке. Я знаю, что мою семью забрали бойцы самообороны. Те уже давно являлись на ферму каждый день и донимали отца.
Мами начинает хрипеть. Ляг, Мами, ляг, говорим мы. Что делать, мы не знаем. Не придумываем ничего лучше, чем обмахивать ее листьями. Умберто говорит, что Мами хрипит, потому что отряд самообороны сжег нашу ферму и из дыма вылетел дух. Мами проглотила его и поэтому кашляет. Он называет меня Петро. Больше с тех пор меня так никто не называл.
* * *
Ты точно умеешь мыться? Хочешь, научим? Дуло винтовки зависло у самого рта Авроры, и я знала, что под этим имеется в виду, а они знали, что я знала. А вот малышка Аврора даже не догадывалась. Это все было ради меня, напоказ. Не подниму глаза, и насилие, возможно, удастся отсрочить.
Я уставилась в пол, и мозг снова отключился.
* * *
Я смотрю в глаза Фернандито за секунду до того, как тот станет наркоманом. Он говорит, что теперь хозяин в доме, как когда-то говорил малыш Рамон. А я пытаюсь понять, что ему ответить. Верь мне. Я смогу о тебе позаботиться. Кажется, я даже говорю это.
Фернандито твердит, что он крутой и будет убивать. Ему двенадцать, он собирает палки и камни и воображает, что это АК-47, мачете и гранаты. Твердит, что станет солдатом, полицейским, партизаном, бойцом самообороны. Ему все равно кем. Когда Фернандито начинает нюхать клей, я даже испытаю облегчение.
Говорю маме: лучше уж это, чем другое. Мами отвешивает мне оплеуху. Хватается за угол, судорожно дышит. Заработанные мною деньги она тратит на свечи. Одну свечу для Богоматери, по одной для папы, Тобиаса и Рикардо – те, возможно, умерли, а может быть, и нет; и одну за упокой малыша Рамона, тот точно умер, мы знаем. Он умер, и на надгробии его написано: «Диана Мартинес, любимая жена».
Однажды Фернандито исчез и вернулся уже наркоманом. Потом с ним уходит малыш Бернардо, а потом и Патрисио.
И в хижине остались только мы с Мами и Авророй. А я все думаю: лучше уж это, чем другое. Мами во всем винит меня, а я пытаюсь объяснить, что мне всего пятнадцать. Почему все на мне? Почему старшие не помогают? Спроси Умберто! Спроси Урьеля!
Мами хрипит. И цедит, прерывисто дыша: как… можно… быть… такой… никчемной.
Она считает Умберто и Урьеля хорошими сыновьями. Те женились и забыли про нас. Работают водителями грузовиков и обещают, что, когда младшие дорастут до восемнадцати, они им раздобудут по грузовику. Моя задача – сделать так, чтобы они доросли до восемнадцати.
* * *
Расслабься. Блоха схватил Аврору за
