что все равно взяла бы меня с собой, а Кассандра останется дома.
В машине мы с Петроной сели на заднее сиденье, а ее рюкзак свалили на переднее. Машина двигалась в сторону гор, оранжевых, как песок в пустыне. Петрона была в узких джинсах – их приходилось подтягивать, перед тем как сесть, и в короткой черной рубашке – ее, наоборот, приходилось натягивать на пупок. Она накрасила губы ярко-красной помадой, а веки – голубыми тенями. Я опустила голову ей на плечо и попросила накрасить и меня голубыми тенями, но мама возразила: чужой косметикой нельзя пользоваться из-за бактерий, и, если я захочу, она потом купит мне собственные тени.
Я отодвинулась от Петроны и стала смотреть, как мимо серым пятном проносится улица. Потом услышала по радио имя Пабло Эскобара. Диктор говорил, что, по слухам, Эскобар шантажировал членов Учредительного собрания, чтобы те признали экстрадицию преступников неконституционной, и в итоге правительство отменило эту самую экстрадицию в отношении Эскобара и его людей. После этого он и сдался властям. Некоторые считали, что до тюрьмы пока дело не дошло, и сейчас Эскобар находился во Дворце правосудия. Репортер задавался вопросом: а кто на самом деле наш президент?
Петрона надула пузырь из розовой жвачки.
Мама кивнула на соседние автомобили и сказала: глядите, все улыбаются; все, наверное, счастливы, что Пабло Эскобар теперь будет сидеть в тюрьме. Потом она спросила Петрону, отметят ли это событие в ее инвасьоне.
– В Холмах-то? – Петрона пожала плечами. – Нет, сеньора Альма. У нас любят Эль Патрона.
Я никогда не слышала, чтобы Эскобара называли «Эль Патроном», Хозяином. Невозможно было представить, что кому-то он может нравиться.
Мы остановились на светофоре, и я увидела людей, сидящих на газоне между двумя полосами. Ветер трепал кусок картона в руках мужчины: «Партизаны лишили нас дома. Жена и трое детей погибли. Мы голодаем. Работы нет. Помогите». К ногам мужчины жались девочка и мальчик.
Неожиданно я узнала улицу, по которой мы ехали: здесь взорвался заминированный автомобиль и погибла девочка в красных туфельках. Мама, должно быть, свернула сюда по ошибке: она кашлянула и сделала вид, что ничего такого не происходит. Хотя автомобиль взорвали больше года назад, я напряженно оглядывала улицу, боясь увидеть на проезжей части оторванную ногу в красной туфельке. Искала то самое место, что показывали по телевизору: пылающий кратер на асфальте. Но асфальт был гладким, по тротуару шагали люди, болтали и смеялись.
Вдруг показались черные грязные фасады зданий и магазинов. Сердце забилось сильнее. Мы проехали площадку, огороженную лентой; на площадке суетились рабочие в желтых касках, большие бульдозеры рыхлили землю. Видимо, эпицентр взрыва был здесь; часть фасада и перекрытия обрушились, воронка от взрыва – да вот же она. В центре воронки лежала охапка белых роз. Мама посигналила: перед ней образовалась пробка. Когда машины поехали, я повернулась и встала на колени, не в силах оторвать взгляд от роз, пыталась представить, о чем думала девочка в красных туфельках в свою последнюю минуту.
Стены и витрины постепенно светлели, меняя цвет от угольно-черного до белого, как кость. Дальше потянулись новые кварталы, где дома были окрашены в совсем уж жизнерадостные цвета: солнечно-желтый, попугайчиково-зеленый, фламингово-розовый… Я усмотрела, что в холлах за высокими стойками там сидит охрана. А потом дома и тротуары исчезли, пропали деревья, и теперь мы ехали по разбитой дороге с клубами пыли. Предупреждая мои вопросы, мама старалась не смотреть мне в глаза через зеркало заднего вида.
По обочине вслед за женщинами, несущими на головах корзины, гуськом шагали босые дети. Завидев нашу машину, они стали чуть не под колеса кидаться. Их было так много, что маме пришлось замедлить ход. И дети, и их матери протягивали к нам сложенные чашей ладони и стучали по стеклу, беззвучно выкрикивая какие-то слова.
– Мам, что им надо? Мелочь? Дай им мелочь, – сказала я.
– Нет, сеньора Альма. – Петрона наклонилась вперед. – Так они грабят машины. Я сама видела. Вот почему их так много. – Она откинула голову на подголовник и посмотрела в окно. – Наверняка это даже не их матери.
Мама посмотрела на Петрону в зеркало и кивнула; волосы колыхнулись вниз и вверх, ресницы опустились и поднялись. Теперь она неотрывно смотрела перед собой, словно детей и этих женщин для нее больше не существовало. Вздернула подбородок и медленно поехала сквозь толпу.
В мое окно постучали. Я повернулась и увидела мальчика примерно моего возраста; он стоял в толпе таких же мальчишек. На его щеках темнели пятна грязи. Мальчик прижал грязные ладони к стеклу, и я вздрогнула – было такое чувство, что на меня смотрит старик.
– Детка, – сказала Петрона, и глаза ее полыхнули голубой сталью. – Не жалей их, это нехорошие дети. – Она положила руку мне на плечо.
Наша машина проехала сквозь толпу, как сквозь лес, а потом мама нажала на газ.
Мы подобрались близко к оранжевым горам. Дорога стала мощеной. Вдоль нее стояли красивые здания с горгульями и львами, просторными квартирами и балконами с чугунными перилами.
Свернули с шоссе, и дорога запетляла; новостройки остались позади. Машина вскарабкалась по холму, и вскоре мы увидели под собой сады на крышах тех самых красивых домов.
– Дальше куда? – спросила мама.
– Я скажу, когда свернуть. Мы уже близко, – ответила Петрона.
Склоны оранжевого холма, как раз напротив района новостроек, были облеплены домишками из старых рекламных щитов и металлолома. Лачуги карабкались вверх, как ступени лестницы, со стороны казалось, будто крыша одной лачуги была полом другой. Кое-где встречались и настоящие дома, но выглядели они, как будто их по каким-то причинам не достроили: бетонная стяжка вместо пола, пустые оконные рамы, проемы дверей, завешенные одеялами. Все вокруг покрывала оранжевая пыль, и хижины сливались с землей, как закатное небо.
– Здесь, – сказала Петрона и повторила: – Здесь я и живу.
Я рассчитывала увидеть инвасьон наподобие бабулиного, с крепкими глинобитными домами и лоскутами огородов, где растет кукуруза и сахарный тростник. А увидела гору мусора, среди которой жили люди. Мне было трудно представить, каково это – просыпаться и упираться взглядом в логотип «Пепси» на старой фанере; да еще и от соседей тебя отделяют хлипкие бумажные стены…
Петрона открыла дверцу со своей стороны, похлопала меня по спине, вышла из машины и обошла ее кругом, чтобы забрать вещи с переднего сиденья. Я тоже вышла – хотела сесть рядом с мамой, но мне пришлось подождать, пока Петрона, согнувшись, говорила с мамой о доплате за отпуск. Я осматривалась, пытаясь угадать, в какой из этих хижин
