скоро – будет кому за дочерью присмотреть. Я хорошо работать буду, обещаю! Я вас не подведу!
– Ну что ж, – председатель поднялся, – тогда с понедельника и приступишь. Подойдешь завтра в контору – там все разъяснят и покажут. А тебя как зовут-то? – обратился он к мальчику.
– Роберт, – отозвался тот, с любопытством глядя на председателя.
– Ну а ты, Роберт, осенью в школу пойдешь. В соседней деревне у нас школа. Автобус будет отвозить и привозить… Да смотри, не робей там! – Он улыбнулся и вновь повернулся к Алие: – Слухам верить – последнее дело. Птицу в полете узнают, а человека – в работе. Нужно будет что – говори, поможем, сделаем. Ну, до завтра.
Он вышел и до самого своего дома не мог унять тяжелых и глухих ударов сердца. Встреча эта разбередила его старые раны, которые, как ему казалось, уже давно заросли непроницаемой коркой и затянулись. Ан нет! Жива была эта боль двадцатилетней давности. И болело сердце – так, словно это было вчера.
– К дочери Абдулхака ходил? – догадалась Танзиля, когда Анвар вернулся в дом.
– Да, – отчего-то чувствуя себя виноватым, Анвар присел к столу. – Детишек ее видел – маленькие совсем. Одному осенью в школу, другая еще грудная. Ясли бы ей, чтобы мать работать могла.
– Где же это она работать будет? – с подозрением прищурилась Танзиля, разливая по чашкам горячий ароматный чай. – Уж не у тебя ли в колхозе?
– В колхозе, – подтвердил Анвар, принимая дымящуюся чашку. – Да только колхоз этот не мой, а коллективный. И рук рабочих в нем не хватает – это тебе прекрасно известно. Молодые по городам разъезжаются, а у нас тут птичниц, доярок не хватает. Если еще и Эльза уедет, как грозилась, так и вовсе беда!
Танзиля поджала тонкие губы и промолчала. Анвар без аппетита съел пару теплых еще блинов с маслом и, допив чай, ушел в горницу. Спать он ложился рано, сразу после заката солнца, но и вставал с петухами – колхоз требовал неустанного присмотра.
Танзиля легла поздно. Сначала долго и с чувством гремела на кухне сковородками – мыла посуду. Потом ходила к соседке – сообщать последние новости. И, наконец, мышкой скользнула под одеяло и замерла, не смея прикоснуться к мужу. И долго лежала без сна, прислушиваясь к тихому сопению Анвара.
Он лежал на боку с открытыми глазами, лишь притворяясь спящим. Говорить было не о чем. Воспоминания страшного дня теснили его голову, не давая заснуть. И он знал: Танзиля тоже думает об этом.
Он тяжело вздохнул и закрыл глаза. Нужно было жить дальше.
Глава 48
Если бы Лизавету спросили, как она жила все эти годы до своей самой главной и судьбоносной встречи, она бы ответила: «Жила как хотела. И продолжаю жить как хочу».
В лейтенанта она влюбилась как кошка. Желала его, как желают висящий на дереве сочный плод. И готова была последовать за ним на край света – хоть на Северный полюс. «Только позови, милый. Только скажи, что нужна».
Лейтенант Малинин клясться в ответной любви не спешил. Таких «влюбленных кошек» в поселении у него было предостаточно. Поговаривали, что на Большой земле у него оставались жена и маленький сынишка – и этим и объяснялись его неожиданные и частые отъезды.
Сам он ни словом не обмолвился о наличии супруги и ребенка. А даже если бы и сказал – что бы это изменило? Лизавета вцепилась в лейтенанта крепко, как паук в муху.
– Вот она какая бывает, любовь-то! – думала она, лежа без сна на волглых, пропахших страстью простынях. – Когда умереть за человека готов, не задумываясь. Душу продать, только чтобы он рядом был. Дышать и не надышаться.
Малинин принимал ее любовь как должное. Безудержный интерес и горящие поначалу глаза его быстро сменились усталым пресыщением. Очередная взятая штурмом крепость пала к ногам, покоренная его силой.
– Скажи, что любишь меня, – ревниво просила Лизавета, оставаясь с лейтенантом наедине. В поселении она быстро освоила профессию швеи и днями теперь пропадала в цеху, отшивая белье, телогрейки и штаны. Зато ночи…
– Люблю, – ухмылялся с видом кота, играющего с мышью, лейтенант. Особых чувств он в это короткое слово не вкладывал – с годами оно приелось ему и потеряло всякий вкус и смысл. Но Лизавете этого было вполне достаточно.
– Нашла с кем связываться, с крысенком этим, – делала Галя попытки вразумить Лизу. – Ты думаешь, одна у него? Он же с каждого привоза себе высматривает симпатичную – «рублевыми» их называет. Помню, когда в первый раз приехала сюда…
– И знать ничего не желаю! – жестко прерывала ее Лизавета. – Тебе-то что с того? Сама на него глаз положила, что ли?! И не надейся – мой он, поняла?! Мой!
– Твой, – фыркала Гала презрительно. – Да о нем все поселение так может сказать! Твой, как же! На нем же пробы ставить негде!
– Не твое дело! – огрызалась Лиза. – Тоже мне, святая нашлась. Может, и были у него романы на стороне. Но сейчас все изменилось. Он меня одну любит!
Весь свой нехитрый заработок (за исключением платы за содержание) Лизавета тратила теперь на покупку косметики. Очень радовалась, если удавалось достать польские духи или помаду. Мечтала сшить себе новое платье с набивным рисунком.
– Дурында, лучше б для сыночка денежки приберегла, – осуждала ее вслух Гала. Сама она работала на износ, не щадя себя, и все заработанное отправляла до копейки матери – та присматривала за ее детьми. – Подкопи немного да матери отправь – будет ей подмога.
– Есть кому за ней присмотреть, – недовольно отвечала Лизавета. Попытки Галы учить ее жизни раздражали и злили ее. Из писем она знала, что Катерина Ивановна поселилась у сестры Лидии.
«Чижало мне приживалкой жить у сестры, Лизавета, шибко чижало, – писала Катерина Ивановна. – Чую, не дождусь своих деточек с неволи – помру. Пока скриплю помаленьку, но силы уже не те. Не знаю, увижу ли когда-нибудь еще вас и внученьку свою Светочку. А Георгий Никитичне привозил Никитушку, да только меня там уж не было. Лида меня к себе забрала, как узнала о пожаре. Ты таперича мне письма сюда пиши, в Николаевку. Силы у меня, Лизонька, уже не те. Спасибо хоть Клавдя на нашем участке картошку посадила – сказала, осенью привезет урожай. Живут они с Котькой сносно, лучше, чем было. Корову им еще одну выделили от колхоза, говорит. А Котька мебель делает теперь и игрушечки деревянные – ой, загляденье просто, Клавдя для Светочки привозила. Все у них хорошо, все слава богу – и деньжата, кажись, теперь водятся. Юра пишет редко – жена, говорит, ждет его. Я вот думаю, как бы не вышла она там замуж – бабочка она видная, хоть и черемиска. Эх, Лизавета, натворила ты делов, погубила душеньку свою, что будет теперь – одному Богу известно. Ведь был муж хороший, фатера своя – чего еще желать-то было?»
Дальше Лизавета не читала. Мать к концу письма, по своему обыкновению, принималась жаловаться на «горькую судьбинушку», вспоминать покойного мужа, к которому ей давно пора. И неизменно ругала Лизавету.
«Всю жизнь я у тебя плохая была, мама, всю жизнь! – писала Лизавета в обратном письме, и так яростно давила на ручку, что тонкий тетрадный лист рвался. – Хотела, чтобы вы жили хорошо! Чтобы Никита нищеты не знал такой, которую я видела! Чтобы все у него было! Никогда ты не любила меня, один Юра у тебя в любимчиках ходил! А Клаву гони в шею –
