ушёл в ванную, долго отплёвывался, фыркал, смотрел на себя в зеркало, решал, стоит ли бриться в отпуске. Вспомнил о коляске, решил не бриться.
— Отращу бороду назло всем и стану брутальным бородачом. Бородачом Безбородовым. Как Дед Мороз. Мороз Безбородов! Смешно! Эх! Куда тебя несёт, Мирон? В какие стороны пространства и времени? Кабы знать!
За окном в свете фонарей оживало зимнее утро. Из темноты просачивался человек со всеми проблемами и заботами. Он тащил ребёнка на санках в детский сад, спешил на работу, на ходу поднимая воротник, очищал машину от снежной наледи, угрюмо брёл в школу, сгибаясь под тяжестью источника знаний на спине. Человек придавал движение и смысл всему видимому миру. А в невидимом мире рождалось время. Оно шло, бежало, летело, увлекая человека в вечность.
Безбородов набрал первый из записанных номеров. В ухо ударили короткие гудки — занят человек. Человек вообще существо занятое. Если его не отправить в принудительный отпуск на целый месяц за особые заслуги. Следующий номер отозвался длинными гудками.
— Алё! Говорите!
Мирон помедлил, пошевелил губами, покрутил телефон в руке. Голос показался знакомым.
— Что вы молчите?
— Ирина?
— Да, кто это?
— Вы продаёте инвалидовую коляску?
— Инвалидную, вы хотели сказать?
— Да, извините. Именно так я и хотел сказать.
— Этим дочка занимается. Сейчас я её позову. Она уже почти убежала на работу. Вам повезло.
— Мне всегда везёт.
— Да, здравствуйте. Говорите, пожалуйста, быстрее. Я совершенно опаздываю!
— Здравствуйте, мне нужна помощь.
— Мирон Кузьмич? Что случилось? Почему звоните на домашний?
— Зоя? Бумбошкина?
— Да! А кого вы хотели услышать?
— Ну… — мысли в голове перевернулись на спину и задрыгали ногами. — Мне нужна инвалидная коляска.
— Что с вами случилось? Я сейчас приеду.
— Постойте, Зоя, не нужно, со мной всё в порядке.
Последние слова улетели в пустую трубку и, не найдя адресата, вернулись обратно.
— Кому ты врёшь, Безбородов? Вляпался по уши, и дай Бог тебе не захлебнуться! Иди брейся. Скоро заявится Зоя с новым термосом свежего кофе.
Она примчалась через сорок семь минут двадцать три секунды.
* * *
Нервно дёрнулась ручка входной двери. Ещё и ещё раз. Потом в дверь суетливо забарабанили чем-то мягким, возможно, женской рукой в тёплой перчатке. Или даже варежке. Бумбошкина носила варежки, связанные мамой, что придавало ей особое очарование. Мысль про очарование возникла случайно и заставила сконцентрироваться.
— Да ну тебя! Девушка как девушка. Младший клерк!
Безбородов щёлкнул замком изнутри, потянул дверь на себя. Не открывается.
— Что вы там бормочете! Откройте! Почему вы здесь привязаны?
Звонок хулиганы сожгли давно, поэтому оставалось только стучать. Или кричать, что тоже порой бывало эффективно.
— Зоя, не знаю, что там стряслось. Я ничего не привязывал.
— Сейчас выпущу вас.
Волнение девушки распространялось в пространстве со скоростью бешеного таракана, шевелило усами и заставляло нервничать.
Наконец дверь открылась, и взволнованная гостья ценным призом ввалилась с порога прямо в руки растерянного хозяина. Так они и стояли почти минуту, волнуясь и нервничая. Зоя пришла в себя первой.
— У вас дверь к периллам привязана, я верёвку ножницами. Пополам.
Он взял ножницы из её руки и положил на полку у зеркала.
— Это нормально. Они же не знали, что мне не нужно сегодня на работу.
— Кто?
— Хулиганы малолетние.
— Буллинг?
— Разные взгляды на жизнь!
— Бывает! Но почему вы стоите? Должны лежать. А если стоите, тогда зачем кресло?
— Думали, что мне перерезало ножки и теперь нечем бежать по дорожке? Как видите, всё на месте.
— Хорошо. А что у вас с волосами?
Она покраснела вдруг, то ли от недавнего мороза, то ли от смущения. Он наконец отпустил её, спохватившись.
— Что у меня с волосами?
— Они фиолетовые.
— Да?
— Разрешите пройти, я буду вас лечить.
— От чего?
Он взял у неё пальто и пропустил в кухню. Термос со свежим кофе занял место на столе рядом с таким же вчерашним. Нашлись и две чистые чашки, как ни странно. К чистым чашкам она добавила пирог с капустой, а он — коробку конфет, незаметно смахнув с неё пыль рукавом.
— Вы так меня напугали, Мирон Кузьмич. Уму непостижимо.
— Извините. Я не хотел, Зоя, честное слово.
— Верю. Расскажите, зачем вам кресло.
Пришлось показать письмо Вани Котикова. Собственно, ничего особо секретного ни в письме, ни во всей сложившейся ситуации не наблюдалось. Ничего такого, что нужно превратить в тайну.
— Что всё это значит?
— Деда Мороза мне отыскать не удалось, поэтому решил сам помочь с креслом. Почему бы и нет? Как думаете?
— Какой вы добрый! Я всегда знала, что вы добрый, даже когда злились. У вас лицо доброго волшебника — чудаковатого, немного бестолкового, в меру серьёзного и очень сердечного.
— Как валидол?
— Шутите? А я серьёзно, — она уже хотела обидеться, но передумала. — У вас и чувство юмора незаурядное. Необычное. Поэтому многие не понимают. Сейчас с чувством юмора в основном — швах!
— Что сейчас с чувством юмора?
— Кранты полные!
Они рассмеялись безудержно и ярко, едва не расплескав кофе по столу. Разговор непринуждённо сместился в сторону — от работы, коляски и Вани Котикова, от прилипчивых вечных проблем и серьёзности жизни к лёгким воспоминаниям о прошлом, о всякой всячине, которая незримо дарит радость. За окном уже вовсю занимался новый день, легко скользя по белому снегу жёлтым фонарным светом. Вдалеке башенные краны растущих кварталов тянули солнце за воротник, поднимая его из-за горизонта. Оно сопротивлялось, зевало, натягивало белое покрывало до самых глаз. Совсем скоро вездесущий фонарный свет забьётся в углы, в подворотни, в подвалы, где притихнет, оставив город во власти солнца до вечера.
— Зоя, пойдёте ко мне Снегурочкой?
— На полставки или на полную?
— А вы как предпочитаете?
Она вдруг замялась. Улыбка пропала, исчезла в глубине зелёных глаз, будто и не было её никогда.
— Ладно, Мирон Кузьмич. Зашутились мы. Если всё у вас хорошо, пора мне на работу. Я на пару часиков всего отпросилась. Вы позвоните, когда за креслом соберётесь. Оно папино. Новое почти. Он им немного пользовался. Совсем.
— Зоя. Я деньги…
— Не нужно сейчас о деньгах, они всё испортят. Позвоните мне. Я его приготовлю для вас. В смысле…
— Я понял. Позвоню. Только познакомлюсь с Ваней и его дедушкой поближе.
В её рукавичках таилась особенная теплота, с которой не хотелось расставаться. Безбородов долго не разжимал ладоней.
— Я пойду, Мирон… Кузьмич.
— Хорошо.
— Мне пора.
— Идите.
Руки их разомкнулись, и они стали медленно отдаляться друг от друга: на сантиметр, два, двадцать два, десять метров, триста двадцать три метра — ровно столько
