* *
— Квартира номер три, жми!
— Знаете что, Мирон Кузьмич, вы — Дед Мороз, вот и жмите.
— Напридумывают домофонов — стой теперь и мёрзни. Опять не туда нажал.
— Специально не туда жмёте, чтобы потом на меня спихнуть.
— У тебя рука лёгкая. А у меня один палец сразу две кнопки жмёт. Видишь.
Безбородов продемонстрировал поднятый вверх указательный палец и приложил его к кнопке для пущей наглядности.
— А мне варежки снимать придётся. А не очень-то хочется, знаете ли.
— Хорошо. Будем стоять и ждать, пока кто-нибудь не откроет.
За разговором они не услышали шум за спиной. Или услышали, но не придали значения. Звонкий смех или даже хохот издевательски забился между двух пятиэтажек, запульсировал во дворе, споткнулся о карусели, задребезжал и покатился под гору, к новостройкам, к строительным кранам, где свет и мрак перемешивались, образуя зловещие тени. Покатился, увлекая с собой инвалидное кресло, всего на несколько мгновений оставленное без присмотра.
— Вот же паразиты! Шантрапа. Чтоб вас всех!
На Безбородова накатила вдруг волна злости, соединившая в себе все прошлые обиды и будущие. Она вытолкнула его с подъездного пятачка вслед улюлюкающей толпе и понесла с удивительной скоростью через двор, вдоль синего строительного забора. Он пару раз упал, зарылся в снег руками, носом, разбил колени, потерял шапку. И летел теперь со слезящимися глазами, перекошенным лицом и фиолетовой шевелюрой, размахивая огромными кулаками, пыхтя угрозами и всякого рода ругательствами. А волна всё несла его вперёд. И кто-то из бегущих останавливался, не выдерживая гонки, и со страхом смотрел на разъярённого Безбородова. Но он не трогал их, ему нужны были те, которые катили кресло, усадив в него одного из своей братии. Вернее, ему нужно было кресло. Он ещё раз споткнулся, скатился с горы кубарем и больно ударился о мирно спящий экскаватор. Ойкнул и уткнулся лбом в обломки кресла. Облокотился о железный ковш машины и тихо заплакал от беспомощной злобы, от горькой своей невезучести. Волшебный день неожиданно стал обыденным, таким же, как все прошлые и будущие. Ничего не изменилось — тот же промозглый туннель никому не нужной жизни. Та же слякоть и грусть.
Попытался собрать обломки: подлокотники, спицы, болты и гайки — всё, что удалось найти. Одно колесо взял под мышку, на другом покатил кресло в обратном направлении.
— Мирон Кузьмич! — Зоя бежала ему навстречу без варежек, держа в руке обронённую им шапку. — Мирон Кузьмич, вы целы? У вас кровь на лбу. И слёзы…
Подбирать нужные слова для ответа Безбородов не стал. Всё и так казалось понятным. Поэтому он остановился, положил колесо на скамейку, развёл руками и тяжело, как в детстве, всхлипнул.
— Не расстраивайтесь, Мирон Кузьмич. Всё хорошо.
— Куда уж лучше. Не уберёг. Не выходит из меня Деда Мороза.
Бумбошкина вытерла ему лицо горячими руками, надела шапку и обняла, отгоняя злость, растерянность и горечь обиды.
— Ещё какой выходит. Самый лучший. Самый добрый. Только он ещё пока малость неотёсанный, но уже ясно видимый.
Безбородов уткнулся в меховой воротник девушки и тихо стоял, пытаясь понять, что в нём такого необычайного ясно увидела Зоя, и не находил ответа. Но что-то же увидела. Значит, это что-то действительно существовало.
— Что это вы тут ломаете, господа обнимающиеся? Никак технику хорошую уничтожили. Эх, вам бы только ломать!
Вечно жующий Бармалей, сосед с нижнего этажа, согнулся над креслом, разглядывая остатки с нескрываемым интересом.
— Это не мы. Хулиганьё местное, — Мирон нехотя оторвался от Зои.
— Хулиганьё! Ясно-ясно. Кому креслице, если не секрет?
— Подарок.
— От Деда Мороза? Не нашёл, значит.
— Не нашёл. А вы в этом соображаете?
— В Дедах Морозах — нет. А в технике — есть маленько. Повезло вам, товарищи влюблённые. Могу, так сказать, собрать и перебрать, если имеете интерес.
— Сколько возьмёте?
— Сколько сами за него просили?
— Нисколько.
— Вот и мне столько же заплатите. Я забираю агрегат, а вы тут целуйтесь, коли замёрзнуть не боитесь.
— Да мы и не собирались, — залилась румянцем Зоя.
— Ладно. Мороз знает, где меня искать. Послезавтра ближе к вечеру заходите. Починим ваш агрегат. Будет как новенький. Или я не Бармалей!
— Я помогу.
— Мы поможем.
Вместе они занесли остатки кресла в квартиру Бармалея. А на обратной дороге, когда Мирон провожал Зою до дома, вдруг появилась собака. Деловито пристроилась рядом как ни в чём не бывало. Будто весь день провела рядом.
— Ты всё прошляпила, пся. А могла бы помочь сегодня.
Собака виновато спрятала глаза, вильнула хвостом и уткнулась головой в колено Безбородова.
— Дела? Понимаю.
Бумбошкина издала радостный визг и вцепилась в собачью морду двумя руками.
— Это что за чудо симпатяшное пришло? Откуда оно такое припрыгало? Может быть, дядя Мирон нас познакомит?
— Знакомьтесь! Вот собака, которая припрыгивает, когда захочет, и упрыгивает не попрощавшись. А это Зоя Бумбошкина — симпатичная во всех отношениях девушка.
— Ой, правда, так думаете, Мирон Кузьмич?
— Ни слова не соврал.
— А этот ваш Бармалей нас влюблёнными обозвал. Вы почему-то промолчали.
— Так и… все промолчали.
Зоя всё ещё держала собачью морду в своих руках и, разговаривая с Безбородовым, смотрела в коричневые глаза животного, будто пыталась найти в них ответы на все вопросы. Собака не сопротивлялась, только активно виляла хвостом и, кажется, улыбалась. Знала ли она ответы на вопросы Зои? Возможно, знала. Потому что при слове «влюблённые» смачно лизнула девушку в нос.
— Гав!
— Гав! — ответила девушка.
— Гав! — хрипло пробасил Безбородов, и они помчались, обгоняя друг друга, через парк. И у всех, кто их видел, теплело на сердце. Потому что одно персональное счастье вполне способно стать общим. Если ты умеешь радоваться за других.
* * *
Ночью в голове булькало и кувыркалось сновидение, пытающееся принять законченную форму. Проснувшись, Мирон отметил время на часах — половина первого, прошёл на кухню, выпил воды, подмигнул снежинке, крутившейся за окном.
— Иди, иди. Не до тебя.
Махнул рукой, закрыл глаза и побрёл в спальню, шаркая тапками по немецкому ламинату. Упал под одеяло, подтянул под себя ноги, дрыгнул ими пару раз и провалился в новый, незнакомый пока, туннель. В него потянуло сновидение, ухватив за сантиметровую бороду. Не зря, значит, не брился — есть за что ухватить. Бесконечное, едва колышущееся белое поле с цветками-снежинками лежало у его ног. При каждом шаге цветки жалобно звенели и осыпались, оставляя за Безбородовым глубокую прямую тропинку. В метре от его носа трепетала бабочка-снежинка, зовущая вперёд. Но Мирон жалел цветы, поэтому остановился в нерешительности, боясь сделать шаг. Бабочка звала
