вперёд, а он пошёл назад, по протоптанной до горизонта тропинке. «Нельзя назад, — шумел в ушах холодный ветер. — Там прошлое. Ты его уже прожил. Иди вперёд. Не бойся нарушить идеальный белый мир».
— Они ведь живые. Белые цветы. Я не хочу их убивать.
— Ты шёл по ним от самого рождения и не боялся.
— Я их не видел.
— Никто не видит. Они — мгновения, цветущие для жизни. Твоей жизни, Мороз Безбородов.
Мирон присел на корточки, чтобы рассмотреть, прикоснуться пальцами. Цветы потянулись к нему полупрозрачными белыми головками, зазвенели нежно, приветливо.
— Красивые. Почему же их никто не видит и не слышит? Это несправедливо.
— Ты ничего не знаешь о справедливости. Иди вперёд.
— Погоди!
— Если не протоптать тропинку, погибнет всё поле. Это, согласись, более обидно.
— Погоди! Не шелести в уши.
Он подобрал стёклышки раздавленных мгновений. Они тут же превратились в мокрую каплю на его руке. В ней, как на экране, Мирон бежал с Зоей и собакой по заснеженному парку.
— Видишь, это всего лишь вода.
— Моя жизнь — вода?
— Нет. Это память! Вода лучше всего сохраняет образы. Иди.
Безбородов сделал шаг, другой, третий. Услышал хруст ломающихся мгновений. Зажмурился и пошёл. Поле вспыхнуло вдруг снежной радугой. Зазвенело, рассыпалось миллионом голосов и сложилось в одну мелодию.
— Музыка твоей жизни. Теперь ты знаешь её.
Он шёл, не оглядываясь, пытаясь различить образы, возникающие на горизонте. Хотел ускориться.
— Не беги. Всему своё время.
Бабочка порхала невдалеке. Звала.
— Я обязан идти за ней?
Ветер ответил не сразу. Мирон даже подумал, что не дождётся ответа. Сделал ещё несколько шагов. Остановился.
— Эй! Ты здесь?
— Это судьба. Хочешь, иди за ней, не хочешь, не иди — ничего не изменится. Поверь.
Безбородов свернул вправо. Пошёл быстро, не обращая внимания на завывание ветра в ушах и хруст цветов под ногами. Бабочка висела перед ним и звала вперёд. Свернул ещё раз. Оглянулся. Прямая линия тропинки — никаких изгибов и поворотов.
— Судьба!
Ветер засмеялся, засвистел, помчался над снежным полем, сгибая мгновения, и вернулся, сделав круг.
— Какой тогда во всём этом смысл?
— Поверь мне, смысл есть.
— Какой?
— Тропинка в поле — всего лишь путь во времени. Отрезок. Жизнь — изменение твоей души. От рождения и до смерти. Не тебе выбирать, чем и как на неё воздействовать. Хотя попытку сделать можешь. Не запрещено.
— Чтоб вас всех…
— Судьба щадила? Чем меньше она тебя будет щадить, тем больше толку из тебя выйдет.
— Пусть хоть какой-то вышел бы.
Он сделал шаг и — проснулся.
Сидел на кухне, пил растворимый кофе, заваренный в полулитровой кружке, иногда поглядывал в окно, за которым весело плясала снежная бабочка и звала за собой.
— Да погоди ты. Дай сообразить, что происходит.
Часы показывали семь пятнадцать. Секундная стрелка лихо накручивала круги, и где-то там, в невидимом мире, хрустели, ломаясь под ногами Безбородова, белые цветы. А в ушах звучала музыка жизни.
* * *
Первый в своей жизни запомнившийся сон Безбородов записал в блокнот, подаренный на День рождения бухгалтерией компании «Три шара». Постарался ничего не забыть, даже зарисовал карандашом цветок и снежную бабочку. Так как художником он был никудышным, то и рисунки получились соответствующие, но для запоминания образов вполне годились.
Думал позвонить Бумбошкиной, излить в трубку восторг откровения, но не стал. Посчитал, что она не выдержит словесного потока, и вообще — разговор не телефонный. Будет чем поделиться при встрече, а не подбирать слова, связывая их спотыкающимися союзами и предлогами. Да, с Зоей он становился косноязычным: краснел, пыхтел, заикался и шмыгал носом от волнения. Не всегда, но в основном. Так что лишняя тема для разговора ему очень даже не помешала бы.
За окном валил снег. Большие мокрые бесформенные хлопья падали на залитый фонарным светом мир, превращая острые углы его в мягкую меховую шкурку. Казалось, ещё немного — и мир замурчит огромной ленивой кошкой, растянувшейся под окном. Захотелось прикоснуться, погладить его, приласкать и ощутить лёгкое дрожание: «Мурррр…» Безбородов оделся и пошёл гладить кошку. Вызвал лифт, в нём приехала собака.
— Привет, собака! Ты где живёшь-то, на каком этаже? Уходишь, неизвестно куда, появляешься неожиданно. Сплошная загадка.
— Гав!
Пёс закинул передние лапы на постиранное, плохо отглаженное пальто и лизнул Безбородова в нос и щёку. Два раза. После чего уткнулся головой в колени и замер.
— Там — снег. Я такого снега сто лет не видел. Его очень хочется потрогать. Пойдём вместе?
Пёс согласился без лишних разговоров и с удовольствием нырнул в сугроб прямо с крыльца подъезда. Мирон засмеялся, наблюдая необузданное собачье веселье, и вышел под снегопад. Долго стоял, подняв голову, ловил губами холодные хлопья.
— Неужели я счастлив? Этого не может быть! Эй, собака! Слышишь. Я, оказывается, счастлив!
— Гав!
— И ты тоже это чувствуешь? Значит, я не один такой дурень.
Собака валялась в белой шерсти утреннего мира, словно бестолковое насекомое, и едва слышно повизгивала от восторга. Сделав несколько шагов, Безбородов оглянулся, оценил ровную цепочку шагов и вспомнил ночное сновидение.
— Если не протоптать тропинку, погибнет всё поле…
Он снял перчатку и прикоснулся к пушистой поверхности. Закрыл глаза и, кажется, услышал размеренное урчание мира. Может быть, это проехал троллейбус за углом? Нет. Мир урчал, подставляя лохматый бок под его руки. Вспомнились дальняя зима, мама с папой, разгорячённая ребячья радость. Неуклюжий снеговик с морковкой вместо носа, мамин весёлый смех, снежки. Было?
— Помогай, собака!
Комок быстро увеличивался в размерах. Безбородов толкал его через белое поле, оставляя замысловатый след за спиной.
— Мирон! Мирошка! Мирошечка! — смеялась мама и забрасывала его снежной пылью, а он, сохраняя папину серьёзность, катил и катил свой ком.
— Мирошка-морошка!
Безбородов никогда не пробовал морошки. Теперь знал, что обязательно попробует. Чего бы это ни стоило.
Снеговик получился славным, добрым и немного застенчивым. Но одного снеговика Безбородову не хватило.
— Крепость! Собака, давай построим крепость! Мы с папой начали тогда, но не успели достроить.
— Гав!
— Ты настоящий помощник. Чтобы я без тебя делал?
Ком становился на ком, крепость росла.
— А можно с вами?
Ваня Котиков с лопаткой в руке и с дедушкой на заднем плане напомнил Безбородову его самого миллион лет назад, когда тропинка через поле жизни была ещё совсем короткой.
— Конечно, можно. Налетай, помогай, лепи.
Дедушка пристроился на скамейке, а мальчик, забыв про лопатку, покатил свой ком, пыхтя и пуская слюни.
Крепость росла, и число помощников увеличивалось. Пришли ребята постарше, сначала стояли в стороне, усмехаясь и переговариваясь. Но потом неожиданно присоединились к строительству.
