до ближайшей автобусной остановки. А теплота почему-то осталась. Она переползла в сердце, свернулась калачиком и, улыбаясь, замерла. Или так действовал кофе?
* * *
Туннель стал не так холоден и безнадёжен. Безбородов ступал по хрустящему снегу и не чувствовал былого озноба. Сзади увязалась собака, с которой они только что ехали в лифте. Этого серого вислоухого пса он встречал часто и всегда одного, без хозяина. Чей он, из какой квартиры — Мирона никогда не интересовало. Ездит собака сама на улицу — умная, значит. Он даже здоровался с ней, иногда, как ему казалось, собака кивала в ответ, шевеля ушами, словно крыльями.
— Как зовут тебя, пся?
Животное остановилось, наклонило голову и подмигнуло правым глазом. Человек подмигнул в ответ.
— Будем дружить? Хозяева тебя не потеряют?
Собака ткнулась головой в колено и дала потрепать себя за ухом.
— Значит, будем дружить. Идём на задание. Наше дело — познакомиться с Ваней Котиковым и его дедушкой.
Собака прошла вперёд, оглянулась, мол, догоняй, и потом до самого дома Вани семенила рядом, важно помахивая хвостом. Безбородов всю дорогу будто наблюдал со стороны или даже сверху, как идут они с собакой, словно старые знакомые, как посматривают друг на друга уважительно и распрямляются от понимания, что одиночества больше нет. Отдельные моменты последних дней странным образом разбили одиночество вдребезги, и Мирону нравился такой ход событий. А всего-то нужно было решиться на доброе дело — пустяк, указавший новую дорогу.
— Стоп, собака. Пришли. Вот здесь, если я правильно понимаю, и живёт на первом этаже наш мальчик.
Они устроились во дворе на каруселях и стали ждать. Как-то незаметно, вначале робко и застенчиво, а потом всё смелее мир начал вращаться вокруг них, раскачиваясь и растворяясь в едином потоке времени. Летели безразличные окна домов и запертые двери подъездов, летели замёрзшие одинокие лавочки, заснеженные автомобили и одинокие прохожие, летело серое небо над головой и земля под ногами, летел и кувыркался огромный мир, оставляя в центре собаку и человека. «Гав», — сказала собака, притормозив неожиданный полёт и заставив Безбородова встрепенуться. Из подъезда, опираясь на костыли, вышел старик, покашлял в ладонь и, поохав и покряхтев, устроился на лавочке недалеко от дома. Смешной большеротый мальчишка лет шести поправил ему воротник и что-то шепнул на ухо. Старик улыбнулся и махнул рукой в сторону детской площадки, где раскручивали мир собака и человек.
— Они?
Безбородов зачем-то спросил у собаки, не ожидая ответа, но она подтвердила.
— Гав!
— Я тоже так думаю.
Мир сосредоточился на мальчике, не выпуская из поля зрения старика. Впрочем, старик, кажется, задремал. Мальчик же остановился у каруселей, переводя взгляд с Безбородова на собаку и обратно. Белая чёлка выбилась из-под пушистой зимней шапки, завязанной на подбородке. Из рукавов вместительного не по размеру синего комбинезона выглядывали руки в голубых рукавичках. Одна рука держала фиолетовую лопатку, другая погладила собаку.
— Можно с вами? — обратился мальчик к собаке и терпеливо стал ждать от неё ответа.
Собака удивилась, но не подала виду.
— Гав!
— Садись, Ваня. Здесь ещё и для дедушки твоего места хватит, — Безбородов дружелюбно оскалился.
— Дедушка дома в кресле-качалке накатался. А мне не разрешают. Поэтому на каруселях приходится.
— Садись.
— А откуда вы знаете, как меня зовут?
Мир снова закрутился вокруг них, приняв в себя мальчика, не уставая поглядывать на дедушку.
— Кто же тебя не знает? — соврал Безбородов. — Все знают Ваню Котикова и его дедушку.
— А маму и папу?
— Конечно.
— А бабушку?
— Естественно.
Мир ещё два раза крутанулся вокруг них.
— А я думал, что про нас никто не знает.
Вселенная вдруг наполнилась детской грустью и осыпалась блестящими снежными звёздочками прямо на голову чудесной троице.
— Знаааююют! — протянул Безбородов и посмотрел на собаку, в ожидании поддержки.
— Гав!
— Вот видишь. Собака не будет врать! Тем более такому героическому мальчику, как ты.
— Это хорошо, что знают. Значит, у нас всё будет хорошо.
— Обязательно будет.
Снегопад усилился. Старик на скамейке постепенно превращался в бесформенный сугроб, и мир вынужденно остановился. Мальчик побежал к своему любимому человеку, чтобы стряхнуть с него снег, поправить воротник и поцеловать в колючую щёку. Мужчина встал на костыли, и они вместе с внуком медленно побрели вдоль дома, пока не скрылись за углом, исчезнув на некоторое время из запорошённого снегом мира. Захотелось встать и побежать, посмотреть им вслед — так страшно вдруг стало за своё будущее. Показалось на миг, что оно уйдёт и растворится вместе с ними за тем углом. Собака побежала с надрывным лаем, а следом — Безбородов. Но мальчик со стариком исчезли. И собака тоже, сколько он её не звал. Даже лая от неё не осталось.
— Не нужно проверять. Твоё от тебя никуда не денется. На то оно и твоё.
Ноги вначале понесли его к центру, а потом в старые дворы на задворках цивилизации. Здесь он вырос, отсюда ушёл, чтобы иногда возвращаться, заглядывать в окна и лица прохожих, в надежде увидеть своё детство. А зачем, он и сам не знал.
Из старых дворов выполз вечерний сумрак, зажёг фонари и заставил снег играть и переливаться в их жёлтых лучах. Пришло время звонить Зое. Безбородов ждал этой минуты и остерегался.
— Зоя?
— Мирон Кузьмич, с вами всё в порядке?
— Что со мной будет, Зоя? Лучше скажи, когда можно забрать кресло?
— Да хоть сейчас.
И он поехал на синем автобусе или трамвае. Не важно. Петлял дворами, шёл через парк. Стоял у забора маленького частного домика с занесённым снегом вишнёвым садом. Снова звонил, уточнял адрес. Нет, не ошибся.
— Я у вашей калитки.
У неё была замечательная улыбчивая мама, а дома пахло шоколадом. В печке потрескивали дрова, и не хотелось уходить. Они болтали втроём и пили чай. Безбородов всегда относился к чаю с прохладцей, но неожиданно полюбил его. Потому что такой вкусный чай невозможно не полюбить.
— Мирон Кузьмич, вам хорошо?
— Да!
— Вы выздоровели.
— Да.
— Я же обещала вас вылечить.
— Да.
Безбородов хлопал глазами, словно глупый телёнок, и тянул губы в улыбке. А Зоя листала альбом с фотографиями и знакомила его со своим детством и школьной юностью. И что-то такое происходило в этот момент с его душой, чего никогда ещё не было. Чему он не мог найти названия.
— Мирон Кузьмич, давайте подарим кресло вместе.
— Хорошо.
И вдруг спохватился, засуетился, вывалился из уютной коробки в просторную и светлую червоточину.
— Да. Нужно подарить кресло, Зоя. Пойдём.
Он подал ей руку. Или она ему. Не столь существенно.
*
