вдали кричит неведомая птица — больше не услышишь ничего. От безделья день тянется невыносимо долго. Дугар приготовил себе поесть, но кусок не лез в горло. Наверно, Сухбат уже в Кобдо… Скоро его вызволят отсюда… Мог ли знать Дугар, что Сухбат и не думает торопиться? Наоборот! Он завернул в аил, где держали кобылиц, и сперва долго, со вкусом угощался свежим айраком, а потом решил остаться ночевать.
Настала ночь. Дугар согрел воды для чая — очень немного, потому что запас питьевой воды подходил к концу, а источника поблизости не было. Миновала ночь, потом еще день. Вечером Дугар не выдержал и допил остатки воды. Еще один день — и жажда доконает его! Он едва дождался рассвета и с лопатой в руках принялся обследовать дно рытвины. Солнце стояло уже высоко, а признаков воды все не было. Наконец показался сырой песок. Внезапно Дугара осенило: Сухбат решил ему отомстить, помощи ждать нечего. Лопата замелькала вдвое быстрее. «Сырой песок пошел, значит — скоро вода», — успокаивал себя Дугар. По лицу градом катился соленый пот, жажда от этого становилась еще мучительнее. А воды все не было. Дугар бросил лопату и побрел к машине. Он еще раз осмотрел задний мост, который был в плачевном состоянии. Тем не менее он снова взялся за дело, пытаясь использовать обрезки труб, которые случайно обнаружил в кузове. За этим занятием незаметно пролетел день.
Наступила ночь — третья с тех пор, как Дугар остался один в степи. А Сухбат по-прежнему не спешил. Забрав в Кобдо все необходимое для ремонта, он не спеша возвращался обратно. В том же аиле снова скоротал вечер за айраком, снова ночевал. А Дугару всю ночь снилась вода, только вода — вода в озере, вода в реке, вода в чайнике… Утром с энергией отчаяния он каким-то чудом оживил мертвый грузовик, сел за руль, сдвинул машину с места. Потом выскочил, стал выталкивать ее наверх, потом снова бросился к рулю, поднял грузовик еще повыше, снова толкал… Наконец машина тяжело выкатилась на край рытвины. Дугар рухнул рядом и уже не увидел, как подъехала машина Сухбата.
* * *
Только на двадцатые сутки вернулся Дугар в Улан-Батор. Сдав груз, побежал домой. Дверь юрты была на замке; он растерялся, кинулся в школу шоферов, где в это время дня обычно бывал Егор. Но занятия уже кончились, и, не застав Егора, Дугар снова ринулся домой в надежде, что Насанху просто вышла ненадолго. Все, однако же, было по-прежнему. Тогда он отправился к себе на базу. Навстречу из-за поворота выскочил новенький автомобиль советского производства и затормозил прямо перед его носом.
— Дугар-гуай! С приездом! Что так задержались? А ваша жена в родильном доме. Поздравляю вас с сыном.
— Как она себя чувствует, Базар?
— Неплохо. Мы, как вернулись, на другой день вместе с товарищем Егором отвезли ее в больницу. Да ее не сегодня-завтра выпишут. Русский доктор сказал.
Дугар шел в больницу, и в сердце была огромная, незнакомая прежде радость. Сын! У него родился сын! На дверях больницы была прибита табличка: «Показательная народная больница». В приемной толпились люди.
— Дугар, — окликнул его знакомый голос.
Это был Егор.
— Где она?
— К ней нельзя. Только передачу можно послать.
Егор остановил девушку в белом халате.
— Вот муж Насанху. Он только что вернулся в город. Передайте ей этот пакет и скажите, что муж приехал.
Девушка приветливо кивнула и, забрав передачу, скрылась. И все-таки Дугар увидел жену! Во дворе Егор указал ему на какое-то окно. За окном, прижавшись к стеклу, белело женское лицо. Насанху! Губы Насанху шевелились, но толстое стекло не пропускало звука.
— Сына, сына покажи! — крикнул Дугар.
Она поднесла к окну сверток, из которого выглядывало красное личико. Дугар засмеялся от счастья.
— Как ты себя чувствуешь, Насанху? — снова крикнул он, его испугала ее бледность, но какая-то женщина в белом халате уже отвела Насанху от окна.
— Видел сына? Теперь пойдем, — сказал Егор.
Проводив друга до дому, Дугар зашел в магазин и накупил разных тканей: чтобы завертывать младенца, требуется много материи, так ему говорили. Потом он решил, что новорожденному нужен крепкий бульон, это очень питательно. Он кинулся на рынок и купил овцу. У ворот его ждали Егор и Базар. В руках у Егора была колыбель. Увидев овцу, которую вел Дугар, Базар сказал обиженно:
— Ты что же это, за друзей нас не считаешь? Овцу мы уже купили. Но только врач сказал, что новорожденным, кроме молока, ничего давать нельзя.
— Ты, Дугар, лучше приготовь одежду для Насанху — ее же вот-вот домой выпишут.
— Что же мы здесь стоим? Пойдемте в юрту, я приготовлю поесть, — спохватился Дугар и первый шагнул во двор, бережно прижимая к груди колыбель.
* * *
Базар, ученик Егора, оказался пареньком на редкость сметливым и скоро получил шоферские права. Ему дали назначение на почтовую базу. Таких баз в Монголтрансе было две: Базара назначили в ту, что помещалась близ монастыря Гандан. Первой самостоятельной поездкой молодого шофера и был тот самый рейс, когда у Дугара случилась авария.
На другой день после возвращения Дугара Базар помог ему доставить Насанху домой, а сам отправился на работу. И сразу же попался на глаза Дэгэху.
— Зайди-ка ко мне, — строго распорядился начальник.
В кабинете он уселся за стол и сухо кивнул Базару:
— Садись, разговор у нас будет долгий.
Базар примостился на краешке стула, недоумевая, чем вызвана эта неожиданная суровость.
— Из какого хошуна ты родом, товарищ Базар?
— Мы же с вами земляки!
— Что-то я тебя не припоминаю.
— Зато я вас хорошо помню, товарищ начальник.
В груди у Дэгэху что-то оборвалось; но он совладал с собою и, по-прежнему сурово, продолжал:
— Ты, верно, что-то путаешь.
— Нет, — упрямо сказал Базар, — ничего я не путаю. До революции, когда я был еще маленький, я слышал, как мой отец называл вас княжеским сыном. Вы дали нам в долг старого коня, а вернуть потребовали молодого. Отец не смог, и вы пригрозили высечь его плетьми. Тогда он испугался, выпросил коня у земляков и отдал вам.
— Ах, так ты, значит, сын батрака Дондока?
— Конечно! Вот видите, вы и вспомнили.
— Ты кому-нибудь рассказывал эту историю?
Базар задумался.
— Кажется, Дугару и Сухбату. А что?
— Понимаешь, дорогой Базар, что я человек знатного рода — это правда. Но задумайся о другом: многие в свое время переходили на сторону революции, но не все остались ей верны. А я остался. Я никогда не одобрял старый строй и теперь честно служу родине. Разве ты сам не
