Доля - Валерий Михайлович Буренков

Что мы знаем о себе и своем сердце? Сколько написано книг, сложено стихов и песен о любви. Но все равно каждый раз это открытие. И нельзя ничего предугадать в своей любви и каждый раз идешь словно слепой по незнакомой местности.

Когда мы вошли в здание вокзала и купили билеты, времени у нас оставалось ровно час. Мы пересекли большую мокрую площадь и заняли столик в старом, украшенном бархатными портьерами и пыльными пальмами ресторане. За высоким буфетом красного дерева стояла дородная русская баба с круглыми навыкате глазами и кудрявыми русыми волосами. Как только мы вошли и сели за стол, она сразу же принялась смотреть на Ену и так все время не спускала с нее восхищенных глаз.

Мы выпили по бокалу шампанского. Ена беспрерывно улыбалась.

— Ты знаешь, что я сейчас хочу? — спросила она. Я хочу очутиться с тобой в большой комнате. Только чтобы были мы с тобой вдвоем… Я тебя так люблю… Почему ты все время молчишь?

— Я тебя тоже люблю, — ответил я. — Я не могу без тебя…

— Сможешь, улыбнулась Ена. — Я знаю, что ты скоро забудешь меня. Женщина всегда это чувствует. Я знаю, что сейчас ты любишь меня, но это будет недолго. И я рада, что уезжаю от тебя в то время, когда ты меня еще любишь очень сильно…

— Я тебя всегда буду любить так, как сейчас…

Ена чуть наклонила голову и опять улыбнулась. Но глаза ее были очень спокойны и мне было почему-то страшно в них смотреть.

Гулкий туннель вывел нас на узкий, мокрый перрон. Он был почти пуст. Пассажиры старались скорее попасть в вагон. Стояли только кондуктора, прикрываясь клеенчатыми плащами.

— Ты в вагон не заходи, — отворачиваясь, сказала Ена. Я не люблю тесноту, когда все глазеют, как ты целуешься… Постоим тут.

— Ты мне напиши, как доберешься…

— Обязательно. И дам телеграмму, когда в Москву буду выезжать.

— Да, — сказал я, чувствуя, что сейчас надо сказать что-то другое, что время уходит, что сейчас стукнут буфера вагонов и поезд уйдет, а я останусь один, но слов не было.

— Кто из вас едет, молодые люди? — крикнул кондуктор. — Заходите в вагон, сейчас отчаливаем…

— Уже, — сказала Ена. Улыбка как пристыла на ее лице. Она обняла меня за шею и прижалась мокрой холодной от дождя щекой к моему подбородку. Я поцеловал ее и еще раз почувствовал, как от нее пахло дождем и еще чем-то неуловимым, похожим на аромат недозревших яблок. Ена оторвалась от меня и, все так же неся на своем лице улыбку, вошла в вагон. Она встала у первого окна.

Мягко и плавно вагон тронулся с места и поплыл мимо меня. Я догнал окно. За стеклом, прижавшись лицом к нему, стояла Ена. Она взглянула на меня, что-то вскрикнула и заплакала.

— Не плачь! — крикнул я и уже вслед последнему вагону прошептал еще раз: — Не плачь…

Перрон совершенно опустел. Поезд скрылся в косой пелене дождя, а я все стоял и смотрел туда, где, мне казалось, еще мелькает тень от последнего вагона. В лужах под моими ногами вспухали серебристые пузыри и тут же беззвучно лопались. Пузыри вздувались и лопались без следа…

На стареньком, обтрепанном такси мы с Замковым доехали до низкого пропыленного вокзала. Замкова здесь все знали. Поэтому в очереди нам стоять не пришлось, билеты вынес предупредительный дежурный. На его голове ловко сидела новенькая щегольская фуражка с красным верхом.

Мы приехали чуть раньше и, чтобы убить время, молча прогуливались по перрону вдоль вокзала. Говорить ни о чем не хотелось. В конце дощатого настила вокруг рюкзаков, набитых так, что просто чудом было, как они еще не лопнули, стояли парни и девчонки в альпинистских нейлоновых куртках и синих, обтрепанных до крайней степени джинсах. В руках они держали гитары, транзистор и маленький портативный магнитофон.

— Давно собираюсь купить себе такой магнитофон, — сказал Замков. — Приличная штука. Очень удобная в нашей кочевой жизни…

— В чьей кочевой жизни? — переспросил я.

— В нашей, газетной. Хоть я и художник, но сейчас считаю себя газетчиком…

— A-а, сказал я. Мне всегда казалось смешным, когда мы, газетчики средней руки, делаем вид, что самые занятые люди на всем свете.

— Ну, пойдем в свой вагон, — сказал Замков. — Скоро тронемся…

Вагоны с откидными креслами пахли разогретым на солнце лаком. Такой запах всегда волнует, и действительно хочется куда-то ехать, мчаться вперед сквозь луга и леса, с грохотом проскакивая легкие навесы мостов над серыми изгибами рек.

Неожиданно я вспомнил, как в первый раз поехал, вернее полетел в командировку. В крошечное село прижатое к морю желтыми раскаленными песками я прилетел на чехословацком самолетике. Перед этим в в редакцию областной газеты пришло письмо с рассказом о старике, который всю жизнь выращивал на просоленных песках сад, а теперь передавал его школе. Вот об этом мне и надо было тогда написать корреспонденцию. Редактор выписал мне командировочное удостоверение, и я отправился на аэродром. А потом юркий самолетик летел над нестерпимо синим Каспийским морем. Была ослепительная весна. Вдруг летчик, молодой здоровый парень с красными огромными ручищами, кивнул вниз. Я наклонился к стеклу и увидел под нами белоснежную стаю лебедей. Шутник-летчик пошел на них в пике. Море опрокинулось и стало заворачиваться, собираясь рухнуть мне на голову. Я еле дождался, когда колеса коснутся земли, и с трудом выполз из кабины на сухую потрескавшуюся землю.

Потом, выпив горячего чаю и окончательно придя в себя, я ходил с дедом по саду, наслаждаясь тишиной, ароматом лопающихся почек, гудением первых пчел. Сад был действительно роскошным и казался настоящим чудом на этой выжженной солнцем и исполосованной ветром земле. Дед неторопясь рассказывал, как копал ямы, засыпал их привезенной за десятки километров «доброй» землей, как придумал специальную систему дренажа, спасающую корни деревьев от соли. Дед был седой, весь какой-то высветленный солнцем. Я на всю жизнь запомнил его легкие, полные нежности и доверия прикосновения к веткам яблонь…

Поезд давно уже вырвался из серой заасфальтированной черты города и теперь, постукивая колесами на стыках, приближался к