Доля - Валерий Михайлович Буренков

Обратно мы пошли коротким путем, через овраг, мимо пруда и электростанции. Вода в пруду была темнее неба и казалось, что это и не вода вовсе, а черный камень агат. Ена молчала. Молчал и я. Берег пропах тиной. Неожиданно наши шаги зазвучали звонко — под ногами тянулся накат небольшого мостика.

— Вот здесь я все время ходил из школы, — сказал я. — Чтобы не скучно было, я все время выдумывал разные названия всех этих овражков, ручейков, кустиков. Сейчас мы с тобой идем по Чертову мосту. Это одно из самых опасных мест нашего путешествия…

— Я знаю, что ты большой выдумщик, — сказала Ена. — Я знаю, что ты много выдумываешь того, чего никогда не бывает в жизни…

— Но Чертов мост где-то есть.

— Не знаю, но этот вот мостишко запомню на всю жизнь. И все, что тут со мной было. Спасибо тебе за эти дни.

— Почему только за эти дни? — горячо заговорил я. — Будто бы мы с тобой никогда больше не встретимся.

— Еще надо многое решить, — сказала Ена. — Для меня и для тебя тоже…

— Но я уже все решил, — твердо проговорил я.

— Правда? — с надеждой и радостью, и верой переспросила Ена.

— Ну, конечно, правда, — ответил я.

Мы перешагнули через узкую насыпь, где некогда тянулась церковная ограда, и на нас упала черная тень купола со сшибленным крестом. Я притянул Ену за плечи к себе и поцеловал крепко в губы. В пустой церкви шелестели крыльями голуби. Толстые свечи колонн, днем обитые и выщербленные, сейчас казались ровными, испускающими свет. И все вокруг, освещенное луной, было прекрасно: и этот храм на возвышении, и глубокая темнота пруда, и редкие звездочки, проскальзывающие сквозь быстро несущиеся на восток тучи.

Когда мы вернулись домой, мама уже все убрала со стола, помыла посуду. Они с дядей Сашей лежали в своих сенцах. Сквозь щели пробивались слабые лучики света. Услышав скрип двери, мама крикнула:

— Ложились бы, гулены! А то завтра вставать-то ни свет — ни заря! Да и дождик завтра непременно с утра пойдет!

— Почему? — спросил я.

— Рана у дяди Саши ноет! — ответила мама. Для нее это было вернее, чем показания барометра.

Я ушел к себе в маленькую спаленку, лег и стал смотреть в темное окно. Во рту у меня было сухо и ладони горели. Я знал, что Ена сейчас придет и поэтому сердце мое билось глухими и резкими толчками, гоня горячую молодую кровь, полную желания и силы. Но она все не шла, наверное, не спала мама и, когда я уже совсем устал ждать и решился идти к ней сам, вдруг появилась в проеме двери. Распущенные густые волосы покрывали плечи, округлое начало груди…

Я еще не успел заснуть, только дрема смежила веки, когда утром пришла меня будить мама. Теплой рукой она осторожно тронула меня за плечо. Я открыл глаза и сразу услышал равномерный шум. Перевернувшись на живот, я увидел, что по темным листьям малины скатываются быстрые капли воды.

— Дождь, — сказал я. — Дождь, а Ене уезжать…

— Дождь — хорошая примета, — проговорила мама.

Я сразу вспомнил, как мы приехали десять дней назад с Лысой Горы и тоже шел дождь, и Ена сказала, что это хорошая примета, и тогда примета была действительно хорошей, потому что впереди лежали дни, которых я так ждал. А теперь эти дни кончились, и дождь уже не предвещал ничего хорошего.

Шелест капели, казалось, заполнил весь мир и от этого становилось печально. Я вышел в горницу. Перед зеркалом стояла Ена. Рука с гребешком равномерно взлетала и опускалась. Она улыбнулась мне. От этой улыбки мне стало совсем невмоготу.

Дождевые капли оглушительно грохотали по железу. В сенях было темно и казалось, что на улице идет не маленький дождичек-грибник, а рушится из лиловой тучи ливень.

Потом мы пили чай со вчерашним пирогом. Все это происходило при абсолютном молчании. Едва я поднимал глаза, как сразу же натыкался на Енин взгляд. Она чуть заметно, одними уголками, улыбалась, наклоняя вперед голову. Серые глаза ее были темны и печальны. Мне становилось горько и что-то теснило в груди. Я молча отворачивался и желал только одного чтобы все это скорее кончилось.

Мама поцеловала Ену в щеку быстро и сухо. А дядя Саша долго держал ее за плечи и в маленьких глазах его под толстыми стеклами очков блеснули слезинки.

— Приезжай к нам с Валькой-то на будущее лето, — сказал он и многозначительно посмотрел на меня. Добрейший дядя Саша! Как он хотел, чтобы всем в этом мире было хорошо. Как он хотел, чтобы эта высокая длинноногая девчонка, приехавшая к ним в дом непонятно кем — то ли невесткой, то ли любовницей, то ли женой, и нарушила все строгие деревенские кодексы чести, была счастлива и спокойна.

— Спасибо, дядя Саша, — тихо ответила Ена.

Мы вышли под дождь. Я надел старый негнущийся брезентовый плащ с огромным капюшоном. Чтобы увидеть Ену, идущую рядом, мне приходилось поворачиваться к ней всем корпусом. Утоптанные дорожки дождь сделал черными. Земля слегка продавливалась под нашими подошвами.

Большой венгерский автобус «Люкс», красный, с никелированными полосами вдоль бока, стоял пустой. Первым автобусом в Горький почти никто не ездил. Мы сняли плащи и влезли в утробу машины. Пахло линолеумом и маслом. Высокие кресла, похожие на самолетные, приняли нас. Через пять минут заработал мотор. Завеса дождя дрогнула. Сдвинулся влево голубой купол церкви. Замелькали мимо окраинные домишки.

Мимо окна проносились широкие, омытые дождем поля. Грохотали колеса по мостам через бесчисленные, извилистые, укрытые серебристыми кустами тальника, речушки. Вдали плыли белые черточки деревенских колоколен. Мелькала серая волжская вода. Иногда автобус врывался в пустынные деревенские улицы, мчал нас мимо домиков с резными наличниками, с палисадниками, в которых желтели золотые шары и темнели почти черные при таком освещении высокие георгины.

Капли воды разбивались о стекло, и мелькающие мимо картины чуть смазывались и расплывались, как