повезет. Я опять знал, что я хотел и что я мог. Я опять верил в силу свою, как боксер, который после цепи неудач одним ударом вырывает победу у противника.
Растеревшись мохнатым полотенцем, я вернулся в комнату и сел в низкое кресло. Спать не хотелось, да я и не уставал последние дни…
Дождь хлынул в ту минуту, когда мы слезли с попутного грузовика. Вода упала на наши головы сразу, как будто кто-то опрокинул с тучи огромное ведро.
— Это к счастью, — засмеялась Ена. — Приезжать или уезжать в дождь…
— Все ты знаешь, — сказал я.
— Что касается нас, все знаю, — непонятно улыбнулась Ена.
Пока мы прошли от площади до моего дома, теплая вода вымочила нас с ног до головы. Капли дрожали у Ены на бровях, на ресницах, скатывались по щекам, текли по открытым ключицам. Мы смотрели друг на друга и улыбались.
Я видел, что Ена смущена и не знает, как вести себя с моей мамой, с дядей Сашей. Я много ей рассказывал про них, говорил, что они отличные люди, и все-таки она смущалась. И я понимал почему — Ена не знала, на каких правах входит в наш дом.
Но все получилось самым наилучшим образом. Увидев нас, промокших, с грязными ногами, с прилипшей к телу одеждой, мама заохала, начала ругаться, что всегда сладу нет с такими вот, что нет бы переждать где-нибудь, так нет — надо тащиться по самому дождю. Погнала меня переодеваться в сени, а Ену взяла за руку и увела в свою маленькую спаленку. Уже кипел самовар, а дядя Саша, улыбаясь, открывал большой и старинный наш буфет и, привставая на цыпочки, выставлял на стол стаканчики, и уже мама, выдвинув ящик пузатого комода, достала холщовое полотенце и свой чистый старенький халатик.
Я снимал липнувшие к ногам брюки, торопясь вернуться в комнату, чтобы Ена долго не оставалась там одна, по себе зная, что самые первые минуты знакомства всегда тяжелые. Когда я вернулся, в комнате на комоде, чего не было во веки веков, горела настольная лампа, а перед зеркалом расчесывала волосы маминым любимым гребнем Ена. Она встретилась со мной в зеркале глазами и улыбнулась.
Дядя Саша ходил с таким лицом, словно собирался рассказать свой единственный и любимый анекдот, а мама доставала и раскладывала на столе парадные вилки, ножи и тарелки. Я смотрел на Ену и не узнавал ее. Вымытая дождем, она казалась мне совсем девчонкой, словно и не было у нее мужа и не было дочери и ничего у нее в жизни вообще еще не было, а только сейчас вот все и начиналось.
Хлопнула дверь в сенях, и на пороге появился Славка. Он сбросил с головы большой зеленый капюшон и, присмотревшись с темноты, увидел Ену и разинул рот.
— Ну, — прошептал он мне. — Это да-а… Это класс… Черт его знает, я бы за такой вообще куда хочешь…
Тетю Таню Ена взяла тем, что похвалила ее волосы и тут же стала делать ей модную прическу и сделала не хуже парикмахерши. Тетя Таня сидела необычно красивая и помолодевшая в тот вечер. А дождь все шел и шелестел по кустам малины в палисаднике, и булькала струя, ударяясь в переполненную старую бочку.
Мама и дядя Саша спали в дальних сенях. Они летом всегда переходили туда, а я спал на широкой деревенской кровати у настежь распахнутого окна. Ночью, когда все утихомирились, Ена пришла ко мне. Мы лежали притихшие и какие-то испуганные, не касаясь друг друга, переполненные тем, что с нами происходило, что овладело нами и подчинило себе, а мы были как дети или как слепые и ничего не хотели предпринимать, чтобы бороться с нахлынувшим на нас.
— Дождь все идет, — сказала Ена.
— Да.
— Пусть будет, что будет.
— Да.
— Ты любишь меня?
— Да.
Вода продолжала звенеть в старой бочке, из которой мама брала воду для стирки и для мытья головы, потому что нет ничего мягче на свете, чем дождевая вода…
Утром, когда я в ресторане допивал свою бутылку кефира, пришел Замков. Он выразительно сжал виски руками и томно сказал, что хватил вчера больше чем достаточно, а посему голова трещит, как сто барабанов.
— Ну, старик, едем? — спросил он.
— Куда? — спросил я.
— Как куда? В Зеленогорск. Мы же договаривались. Сходим в горы, сейчас там красотища…
Скосив голову, как растревоженный клест, Замков посмотрел на меня и добродушно улыбнулся. Я ждал, что он скажет какую-нибудь пакость, но Замков молчал, постукивая чайной ложечкой по стакану — дзинь, дзинь, дзинь… Мне и впрямь показалось, что передо мной сидит клест. Склонил голову и ждет, что человек сделает — не швырнет ли в него камнем. Тогда мигом вниз с куста, потом молниеносно влево и поминай как звали.
Мне и хотелось швырнуть в него камнем. Но много ли мы делаем из того, чего хотим? Может, сделать хоть раз? Вот сейчас взять и швырнуть ему в морду стакан с кефиром. Я представил себе, как он вскрикнет и вскочит из-за стола, как побегут к нашему столику взволнованные и любопытствующие официантки, а пьяница у окна лениво скажет: «Петухи, поди бабу не поделили!» Я приподнял стакан. Лицо Замкова напряглось.
— А когда отходит поезд? — спросил я. — Я поеду в Зеленогорск…
Хотя, собственно, зачем мне было ехать туда? Кто меня там ждал и кто мне там верил?
— Мне показалось, что ты злой сегодня, — весело смеясь, проговорил Замков.
— Почему? — удивился я. — Почему я должен быть злым?
— Мало ли почему человек бывает злым. Например, не выспавшись.
— Я спал, как младенец на груди у матери.
— И ни о чем не вспоминал?
— И ни о чем не вспоминал.
— А я всю ночь проворочался с боку на бок. Жена чуть меня с кровати на тахту не прогнала. Иоанну я вспоминал. Зря я все-таки не ушел тогда с ней.
— Наверное, зря. Если она так уж хотела.
— Еще как… Плакала, когда мы расставались. У
