остановились у госпиталя, черные стрелки на электрических часах показывали шесть.
Серым, каким-то дребезжащим светом растекалось по тротуарам, по холодным стенам домов утро. Длинное здание госпиталя с продолговатыми окнами было похоже на старый пароход, отплывающий в последний путь. Дремали вокруг темные тополя.
Настя, не видя ступенек, взбежала на высокое каменное крыльцо. Секунду помедлила, подняв руку, и надавила на черную точку звонка, и уже больше не могла отвести глаз от высокой госпитальной двери. Минут через пять послышались неторопливые шаги — она вся напряглась. Вот сейчас дверь откроется и на крыльцо выйдет Игнат — такой, каким она запомнила его в последний раз.
Дверь, скрипнув, приоткрылась. Настя бросилась вперед и тотчас остановилась, увидев перед собой испуганное лицо незнакомой старушки.
— Вам что, гражданочка? — сухим со сна голосом спросила старушка. — Мы не принимаем. Скорая помощь кварталом ниже.
Настя смотрела в круглое близорукое лицо нянечки с красной полоской на левой щеке от диванного валика и не могла сказать ни слова. Тогда вперед выступил Матвей Ильич.
— Мы сами здоровы, — сказал он вежливо, сняв «аэродром». — Мы к лечащемуся у вас Игнату Зорянову.
— К больным с двенадцати часов дня, — переходя на официальный тон, ответила нянечка. Она совсем очнулась от сна и теперь сердилась на незнакомых людей, заявившихся ни свет ни заря.
Дверь захлопнулась, сухо щелкнула задвижка.
Настенька рванулась было к звонку, но руку ее перехватил Матвей Ильич.
— И то правда, — рассудительно сказал он. — Больные все спят, врачи отдыхают. Ведь ты посмотри, рань-то какая! Пошли в машину, поспим чуток.
Они сели на скользкие потертые кресла в машине. Матвей Ильич облокотился на баранку и через пять минут тихонечко захрапел. Осторожно, чтобы не стукнуть каблуком о железный пол, Настя вылезла из «газика» и пристально принялась смотреть на неживые окна госпиталя.
По напряженному лицу ее иногда пробегала короткая судорога, похожая на улыбку и на плач, потом оно застывало и делалось похожим на маску из белого картона, которую забыли покрыть краской.
Настя не сразу поняла, что от нее хочет длинный, сухопарый старик с высоким загорелым лбом, изрезанным четкими некрасивыми морщинами. Глаза под широкими полями казались очень глубокими и непроницаемыми.
— Вы что тут, голубушка, высматриваете? А?
Спотыкаясь со сна, подошел Матвей Ильич. Он откашлялся, прогоняя сонливое добродушие, и солидно спросил:
— А вы, извините, товарищ, кто будете?
— Я? Я главный врач этого заведения.
Матвей Ильич проснулся окончательно, очень вежливо взял старика под локоть и отвел в сторону. Старик слушал деликатный рассказ председателя и раздумчиво покачивал головой.
— Так, так… Значит, Долгуша. Ну, пойдемте…
Он провел их в большой светлый кабинет, усадил на диван, покрытый светло желтой холодной клеенкой, и вышел в соседнюю дверь. Вернулся через несколько минут, держа в руке три тоненьких синих папки.
— Вот личные дела наших глухонемых. Вы же сказали, что он как будто не слышит и не говорит? Потеря памяти только у одного…
Доктор неторопливо развязал шнурки и, раскрыв папку, приблизил ее к глазам.
— «В беспамятстве подобран под Калиновцем…» Так, так. Возвращение памяти не наблюдается. Спокоен… Никаких документов при раненом обнаружено не было. Записан Иван Иванович Непомнящий…
Услышав последнее слово, Настя глубоко вздохнула, как будто собиралась прыгнуть в холодную воду, и спросила:
— Карточка у вас есть, доктор?
— Есть. Все есть, голубушка. Вот, взгляните, — он протянул ей небольшой белый квадратик. Настя осторожно взяла, взглянула и быстро зажала рот ладонью. Посмотрев через ее плечо, Матвей Ильич потрясенно прошептал:
— Точно. Он. Игнатка.
— Нянечка! — крикнул доктор. Осторожно ступая, в кабинет вошла уже знакомая им старушка.
— Нянечка, будьте добры, посмотрите, если Непомнящий проснулся, скажите, что к нему скоро придут. Кто — говорить не надо.
— Он разве разговаривает? — спросил Матвей Ильич. Доктор улыбнулся и пожал плечами.
— Ага. Понятно. — Матвей Ильич конфузливо кашлянул в кулак и тихонько обозвал себя старым дураком.
Вошла нянечка и проговорила, что «Ванечка проснулись и у окна стоят».
— Ну, что ж… Надевайте халаты и пойдемте, — сказал доктор. — Вполне возможно, что узнает вас. Если это — он. Но может, конечно, и не узнать.
Они вышли из комнаты и пошли по длинному узкому коридору. С одной стороны тянулся ровный ряд больших светлых окон, через которые был виден большой больничный двор, выложенный серым булыжником, по другую сторону — одинаковые желтоватые двери в палаты, где все еще шла война, гремели выстрелы, рвались мины, текла кровь и умирали люди.
Настя почувствовала, что с каждым шагом ноги ее наливаются тяжестью, будто она среди баб на поле пропалывает свеклу. До межи еще далеко, а мочи уже нет, ее покидают силы, а коридор все тянется и все мелькают желтоватые высокие двери с блестящими прозрачными ручками, которые вели в госпитальные палаты.
Наконец, доктор остановился. Остановилась и Настя с Матвеем Ильичем. Настя прислонилась к гладкой стене плечом и чувствовала, что сейчас заплачет и что этого не нужно, до боли и солоноватого привкуса прикусила губу.
— Спокойнее, — ласково предупредил доктор и сухими теплыми пальцами взял ее за локоть. — Надо спокойнее…
— Хорошо, — сказала Настя и попыталась улыбнуться. И никогда, наверное, Матвей Ильич не забудет этой улыбки.
Доктор толкнул дверь, и они вошли в палату.
Вот он, — подумала Настя и увидела спину человека в полосатом длинном халате. И уже не видела ни голубых блестящих стен, ни никелированной узкой кровати, ни тумбочки, на которой стояли цветы васильки и от которых комната казалась холодной и печальной. Человек стоял у окна и не обернулся, когда они вошли. Доктор приблизился к нему и осторожным ласковым движением положил на плечо руку. Мужчина не вздрогнул, не испугался. Он медленно, всем телом, повернулся и чуть улыбнулся доктору. И Настя вдруг отчетливо поняла, что он одинок и уже никого не ждет. Потом мужчина посмотрел на Настю и Матвея Ильича и равнодушно отвел глаза. Видимо, он уже привык к приходу незнакомых людей.
Настя пристально смотрела в лицо стоящего перед ними человека и с каждой минутой все больше и больше
