стала слышать Настя и, стесняясь этого, сторонилась людей. Да и можно ли разговорами да бабьими охами облегчить такое горе?
Правда, забегала к ней изредка молодая тетка, которую в деревне за лохматые вечно волосы звали Копешкой. Копешка имела двоих детей, мужа на фронте, но не унывала, привечала заезжих редких мужичков, не гнушалась и теми убогими, которые остались в деревне. Копешка ахала, глядя на черное Настино лицо, плакала, корила ее за такую жизнь, считая, что жить надо только так, как она.
Однажды у нее остановился заезжий лейтенант. Был он угрюм, смотрел пристально и точно, а говорил медленно, и в каждом его движении чувствовалась такая мужская сила и привлекательность, что Копешка, весьма разбиравшаяся в этом, сумела заманить его в свой дом.
Загнав детей на ночь и задернув их ситцевой занавеской, Копешка извлекла откуда-то бутылку первача и под пристальным взглядом лейтенанта начала суетясь бегать по избе, чистить картошку, жарить ее. Зашумел, запел уютные песни самовар.
— Есть хочу, — заплакал младший на печи, но Копешка вскочила на лавку, надавала пацанам подзатыльников, сунула им по ломтю хлеба и, легко спрыгнув на пол, в предчувствии хорошей, недремотной ночи, сказала офицеру:
— Покою от них нет. Только жрать и просють…
Офицер выпил стакан первача, снял китель, а когда Копешка прыгнула на широкую кровать, он неожиданно снял тяжелый офицерский ремень и, заголив толстый белый бабий зад, начал его охаживать ремнем, приговаривая:
— Это тебе за детишек, это тебе за мужа, это от меня, а это впрок на будущее…
Испуганная Копешка плакала молча, чтобы не услышали соседи, да не пошла молва по деревне.
А лейтенант ушел и больше его никто не видел у нас. Копешка скоро забыла все и как-то раз со смехом рассказала своей подруге. А уж отсюда и пошло и поехало по селу… Так разве могла веселая и легкомысленная Копешка облегчить Настасьино горе?
Шли годы. Тихо жила Настенька, не пытаясь больше устроить свою судьбу. За верность погибшему Игнату, за свою долгую любовь получила она прозвище Долгуша. Торопливо проходила женщина мимо чужих детей, и никто в деревне не видел, чтобы хоть раз взяла она на руки соседского мальчонку. Редко вступала она в досужие женские пересуды. Все привыкли к этому и не замечали ее, как не замечают березу у крыльца или мягкие цветы ромашки под ногами.
И только два раза в году вся деревня смотрела на Долгушу: одни — вытирая слезы, другие со смешком, а третьи просто так, равнодушно.
День победы и день смерти жениха были для нее особенными. С вечера Настенька затевала стряпню. Делала холодец, пекла пироги с кулагой и повидлом, варила щи и кашу. Потом она накрывала на стол и ждала всех, кто хотел прийти помянуть ее жениха. Настенька сидела в углу и, опершись на кулак, бездумно смотрела своими огромными глазами прямо перед собой. На ней была белая девичья кофта с вышитым воротом и черная плиссированная юбка.
Когда темные старухи расходились, она накидывала на плечи широкий темно-синий с красными розами полушалок и ходила по улицам из конца в конец. В некоторых местах она останавливалась, и глаза ее то улыбались, то плакали. К вечеру Настя напивалась и, распахнув все окна в доме, пела про любовь, разлуку и горькую бабью кручину. Голос ее плыл в вечерних сумерках, заглушая хрипенье репродуктора на арке и скучный треск моторов в ремонтных мастерских.
— Вот и еще прошел год. Ишь, вековуха развылась, — говорил колхозный сторож Кузьмич и торопливо крестился. В бога он давно не верил, а осенял себя крестным знаменем больше для порядка, на всякий случай: кто знает, что его ждет на том свете, — рука не отвалится.
В этот год урожай был очень хороший, и в колхозе начали готовиться к уборке задолго. Перед суматошными днями, как все в деревне, Настя решила убраться в доме, чтобы потом не отвлекаться. В понедельник она не вышла на работу. Подоткнув юбку, шлепая босыми с твердыми, расшлепанными от ходьбы босиком пятками по мокрому полу, мыла она лавку, когда к ней зашел председатель колхоза Матвей Ильич, с которым она когда-то, давно это было, училась в одном классе. Он громко постучал в косяк настежь распахнутой двери и, не ожидая разрешения, торопливо перешагнул порог.
Выпрямившись, Настя быстро опустила на белые крепкие ноги юбку и машинально вытерла о нее ладони.
— Ну, что тебе, Матвей?
Она подумала, что председатель начнет сейчас отчитывать ее за невыход в поле, и приготовилась возразить ему, но вдруг увидела, как он бледен, и подумала, не забрел ли он к ней, перехватив лишнего, ведь когда-то она нравилась Матвею. Он кашлянул и, суетливо перебирая толстыми неуклюжими пальцами мелкие пуговицы на рубашке, проговорил:
— Слышь, Настя, что говорят-то? Будто Игнат нашелся…
И быстро шагнул к ней, протягивая руки. Ему показалось, что Долгуша закричит сейчас громко и упадет, закинув голову, на пол. Но Долгуша не упала и не завыла в голос.
— Где? — выдохнула она, вкладывая в это коротенькое слово столько тоски, столько черного горя и боязни нежданной радости, что видавший виды Матвей Ильич ничего не смог сразу выговорить. Он с усилием сглотнул горлом, полез за папиросами.
— Намедни сестра Мишки Агапова из области приезжала. Говорит, лежит будто Игнат в специальном госпитале для жертв войны. Будто бы своими глазами его в садике видела… Ходит, говорит, заложив руки за спину…
— Лежит… лечится… Од-дин! — Настя посмотрела на мокрую тряпку в руках, уронила ее и вдруг заметалась по комнате. Она торопливо открыла тяжелый, обшитый медными полосками сундук и, хватая первые попавшиеся под руку ненужные ей вещи, поспешно стала кое-как запихивать их в чемодан.
— Куда ты на ночь глядя? — пытался успокоить ее Матвей Ильич. — Завтра утром автобус пойдет, с ним и уедешь, а сейчас ни одной машины не найти.
— Пешком уйду, — сказала Долгуша. — К утру доберусь…
Тогда Матвей Ильич натянул на голову свой замасленный с большим козырьком картуз, который в деревне звали «аэродром».
— Лады! Раз такое дело, доброшу тебя до города на своем газике… — сказал он и вышел из комнаты.
Долго плутали они по ночному городу. Когда наконец
