поймал ее и потянул привязанный на втором конце толстый канат. С каната срывались сверкающие капли.
— Наверху обрыва, — сказал я, — есть место, называется «Орлиное гнездо». Говорят, там любил бывать и даже писать Максим Горький…
— Ты мне покажешь?
— Нет, нам надо на другую сторону. Переправимся через Волгу, через Суру и приедем наконец в родимый Тынец. У нас, правда, не так хорошо, но тоже есть места…
— Мне хорошо, где ты, — сказала Ена. — А «Орлиное гнездо» пусть другие смотрят…
У затона, в котором чернели догнивающие в стоячей воде старые баржи, около маленького дебаркадера покачивался паром. Рядом с ним попыхивал буксирячок. Из черной трубы валил коричневый дым.
Пока грузились на паром подводы с бочками, заезжал автомобиль, мы с Еной молчали. Она достала из сумочки светлую легкую косынку и повязала ее по-деревенски за уголочки под подбородком. Свежий ветерок, пахнущий тальником, развевал на ее голове волосы, она положила руку на широкий деревянный борт и смотрела на другую сторону реки. Ена была так красива в этот момент, что все оглядывались на нее — и бабы с темными, загорелыми лицами, и пожилые степенные мужики с небритыми подбородками и большими картузами на многодумных головах, и лихой парень в морском кителе с папироской в уголке рта.
Тонко пискнув три раза, буксирячок ловко отвалил от дебаркадера. Через несколько минут он резал свободную воду далеко от берега. Желтая свежая полоса песка была перед нашими глазами. По песку разноцветными пятнами двигались коровы. Ена смотрела на все это широкими влажными глазами. Щеки ее чуть побледнели.
— Тебе холодно? — спросил я.
— Конечно, прохладно, — ответил за нее невысокий мужик, который незаметно подошел и стал рядом. — Кажись, оно лето — тепло, а утром и вечером на реке свежо, продуть может… Одеться бы не мешало.
— Нет, ничего, — сказала Ена.
Я уже заметил, что людям было просто заговорить с ней. И она чувствовала себя среди незнакомых людей так, как будто была знакома с ними сто лет. Мужик снял картуз и задумчиво проговорил:
— Вы, девушка, на воду глядите не спускаючи глаз. Там, где в Волгу впадает Сура, всегда полоса темная. Сразу видно, где сурская вода и где волжская, темная, зеленая да страшная.
— Почему же страшная? — спросила Ена.
— А потому страшна, что глубина большая. Любой человек глубины боится, — он задумчиво посмотрел на меня и сказал: — А тебя я знаю. Ты Ляксандра Ляксеича сын… Передавай привет отцу-то. Скажи от Петра Крылова, ну, Чивошкой меня еще зовут…
— Почему Чивошкой? — спросила Ена, когда мужик отошел от нас.
* * *
Я знал эту историю хорошо, потому что произошла она в моем родном селе…
Село как село, три длинные улицы или порядка деревянных и полукаменных домов; два давно не чищенных пруда с зеленой застывшей водой и вечерней трескотней лягушек, чуть левее пруда из-за древних лохматых ив, пробитых черными ранами дупел, блестит крыша нового колхозного клуба. Есть еще в селе два здания, которые выделяются. Это церковь, в ней сейчас склад потребкооперации, и старая пожарная с покосившейся каланчой — на ней-то всегда и можно увидеть широкое сонное лицо попутчика нашего Чивошки. Если спросите, где живет пожарник Петр Крылов, на вас только удивленно посмотрят, но стоит спросить Чивошку, и собеседник сразу же доведет вас до бревенчатой с облупившейся краской каланчи. Прозвища у нас передаются по наследству, и корни некоторых уходят в такие дали, что толком объяснить их смысл уже никто не может. Чивошка обязан своим прозвищем деду, который в первую мировую войну попал в плен и батрачил три года у какого-то прусского помещика. Вернувшись домой, он вдруг загордился, ломался на многочисленных тогда митингах и собраниях и вместо привычного «чего» презрительно произносил «чиво это?» Дед давно умер, но прозвище приклеилось и к внукам и правнукам. Тут уж ничего не поделаешь.
Но не все прозвища в нашей деревне имеют такую линию. Родятся прозвища и в наши дни. О Настасье Петровой, которую все зовут Долгуша, я и хочу рассказать. Все здесь правда, но я знаю, что никто в деревне не обидится, потому что у нас все про все знают.
Жизнь у Долгуши была трудной, и людям казалось, что она давно свыклась со своей судьбой. Уже и не помнили на селе самые языкатые бабы, кто дал ей это непонятное прозвище. Сначала его произносили шепотком, с оглядкой, а со временем оно почти заменило Настасье имя. И сама она стала забывать дни, когда своей статью да белозубой улыбкой кружила головы деревенским парням, дразня их на вечерках бесшабашными припевками, которых знала бесчисленное множество, и петь считалась великая мастерица. Только одно помнила она отчетливо и ясно, как будто произошло все вчера. Как прижималась она некрасивым и распухшим от слез лицом к новенькой шершавой гимнастерке жениха своего Игната, как гладил он тяжелой, но нежной ладонью плотника ее плечи и как надрывалась в тот вечер, звенела в березовой роще кукушка, обещая им долгие-долгие годы.
Пожалуй, не было тогда в деревне ни одного дома, в чью дверь не постучала бы беспощадная рука войны.
В избе Настасьи квартировала семья эвакуированных из Ленинграда старуха-учительница и ее дочь с сыном, непоседливым мальчишкой Саней. Зимними вечерами, долгими, тягучими, при неярком желтоватом свете керосиновой лампы под бумажным абажуром Настя собирала посылки на фронт. Рядом вертелся Санька. Он подавал шерстяные варежки с пальцем, связанными специально для курка, нюхал вонючий самосад, рассматривал картинки на спичечных коробках.
Случилось это поздней весной, когда в березовой роще уже отошли подснежники и нежные стрелы желтоголовых купавок проклюнули ржавую прошлогоднюю листву. Настя возвращалась с загона, левую руку оттягивал завязанный чистой тряпицей подойник с парным молоком. Около дома навстречу выскочил Санька и еще издалека на всю улицу закричал:
— Тетя Настя! А мы больше не будем с тобой посылочки собирать. Убили вашего суженого. Бабушка сказала.
Страшно, изо всей мочи закричала Настенька и рухнула навзничь в дорожную пыль. Со звоном откатился в сторону подойник. Испуганный мальчишка заревел. Дрожащая от жадности дворняга длинным розовым языком лакала пролившееся молоко.
С тех пор случилось у нее что-то с ушами, когда закричала она, падая на землю. Плохо
