уступе холма, где начинались лачуги. За ее спиной тянулся вверх высокий оранжевый холм; ветер трепал белую вуаль, а подол окрасился в цвет ржавчины.
Мне вдруг захотелось остаться.
– Чула, – позвала мама. – Поспеши.
Я подошла и села в машину. Мама повернула ключ и переключила передачу. Машина еще не тронулась, а мама процедила сквозь стиснутые зубы:
– Этот дядя Петроны – дурной человек. Покажи, что он тебе дал. Что он тебе сказал?
Петрона
Синяк под глазом был еще заметен, когда наступил день причастия, но сеньора Альма замаскировала его сначала зеленым кремом, а потом персиковым. Она накрасила меня так, что я стала очень красивой: подвела глаза тонкой черной полоской и подрумянила щеки розовыми румянами. Я чувствовала себя принцессой, а Чула с Кассандрой были моими фрейлинами; они приносили воду, взбивали юбку и возились с моей вуалью. Я чувствовала внутренний подъем, которого никогда раньше не ощущала. Теребила руки, ощущая необычайную легкость в ногах и вместе с этим наполненность. Мой взгляд падал на платье – мои руки в белых перчатках теребили юбку, – и я думала: все это не мое. Я всего лишь девчонка из инвасьона. Священник сказал, что внутренний свет и покой возникают, когда начинаешь жить ради других. Я ухватилась за эту мысль и успокоилась. Подумала о маленькой Авроре. О ее мягких белых волосиках, пушившихся на висках, как воздушные корни.
В церкви я была самой старшей, кто проходил церемонию первого причастия. Девятилетние девочки бросали на меня оценивающие взгляды и зло посмеивались. Я же смотрела только на священника и думала, что, будь папа жив, он бы обрадовался, увидев меня в этой церкви в этом красивом платье, сказал бы: вот видишь, Петро, честный труд всегда вознаграждается. Я зажгла свою свечу для причастия от свечи соседней девочки и вспомнила папины белые брови, такие густые и жесткие. Наклонила свечу влево, чтобы стоявшая рядом девочка смогла зажечь свою. Будь папа здесь, я бы и ему соврала.
Теперь я целыми днями убиралась, готовила и притворялась, что сплю. Но я не спала. У Сантьяго я складывала горкой одежду на кровати, сооружая обманное тело, которое должно было заменить тело настоящее – мое тело, которому так хорошо удавалось прятать конверты из коричневой бумаги, так хорошо удавалось ходить быстрым шагом, пролезать на четвереньках через дыру в заборе и стоять в темноте там, куда не дотягивался свет уличных фонарей, а потом протягивать коричневый конверт человеку на проезжающем мотоцикле; завидев меня, он ускорялся и молниеносно выхватывал конверт у меня из рук.
Когда дело было сделано, я возвращалась, сталкивала обманное тело на пол, и оно, выполнив свою функцию, превращалось в груду нестираной одежды на полу. Тогда оставалась лишь я; я забиралась в кровать и засыпала сразу, закрыв глаза. Мое настоящее тело хорошо умело изображать невинность.
Папе я бы сказала: да, Папи, тружусь в поте лица…
Может, если бы Папи был здесь, я бы не вела себя так глупо и верила всему, что мне говорили. Когда я стала такой, единственное, что мне помогало, – маленькое раскладное зеркальце; я доставала его и смотрела на свое лицо. Дразнила себя. «Вот они, глаза настоящей лгуньи», – говорила я. Мои два глаза. Зрачки маленькие. Косметика сеньоры – всего лишь фокус. А если приглядеться, серые синяки проступали сквозь краску – синяки, которые я сама захотела. Серые пятна.
Я встала. Пора было становиться в очередь и глотать облатку.
21
Осколки
Я села и натянула на плечи одеяло; на улице завыла автомобильная сигнализация. Понедельник. Опаздывать в школу было нельзя: близился конец года, мы писали итоговые контрольные. Но вдруг осколки стекла посыпались на одеяло и скатились в углубление между бедер.
Холодный ветер ворвался сквозь разбитое окно. Небо почернело. Ветер принес запах дыма и уличный шум. Крики; автомобильные сирены.
Открылась дверь. Влетела Кассандра, встала на колени у кровати, растопырила пальцы и оторопелым монотонным голосом забормотала:
– Кровь. Кровь. Кровь. – Ее розовые очки покосились и свисали с уха на подбородок.
Спустя секунду прибежала мама.
– Чула! Кассандра! Вы целы?
Вдали, за пустырем и шоссе, над высоким зданием клубился широкий черный столп дыма. Из моей ладони торчали осколки. Я вытащила один, ощутила тупую боль, и ладонь вдруг намокла и окрасилась в тревожно-красный, глубокий красный, как у розовых лепестков; а еще потеплела.
Я смотрела то на Кассандру, то на маму, потом взглянула в окно. Из рамы торчали осколки стекла, острые и длинные, как сосульки. Черный дым поднимался в небо, клубился и клубился. Я взглянула на пустырь. Куда делись коровы?
– Este país de mierda! 43 – Мама откинула мое одеяло в сторону.
Я по-прежнему не видела коров.
Мама подхватила меня на руки и побежала со мной в ванную. Она часто дышала. Я села на унитаз и заплакала. Перекись водорода запузырилась на коленке, ладонях и лице, а мама вдруг закричала:
– Это все твой отец виноват! Как он мог это допустить?
Лоб пульсировал от боли, а я все думала – где же коровы? – потом перестала понимать смысл слов и слышала только голоса. Мама и Кассандра переговаривались и перекрикивались. Я попыталась встать, но они усадили меня обратно.
– Сядь, Чула! Ты чего?
Потом мама заплакала в красный платочек, и у меня затряслись руки. Все задрожало, завибрировало цветными вспышками…
Я лежала на полу. Кассандра положила мне на лоб мокрое полотенце, мама протянула стакан воды и заставила пить через соломинку. Чувствуя себя безмерно уставшей, я все же спросила Кассандру:
– Что с коровами? – А потом уснула.
Проснувшись в маминой спальне, я на ощупь поплелась по коридору. Кажется, наступил вечер. В доме было темно. Мама стояла на моей кровати в туфлях и затягивала окно пластиковой пленкой, а Кассандра светила ей на руки фонариком. Я уставилась на мамины туфли: те тонули в моем одеяле и пачкали его грязью. Я подумала, что Петроне теперь придется перестирать мою постель, не буду же я спать на грязном. Потом я вспомнила, что Петрона у себя дома. Вспомнила ее вуаль, трепыхавшуюся на ветру посреди оранжевого холма. Раковину улитки, вонзившуюся в мою ладонь. Осколки, торчащие из ладони.
С двух углов пластиковую пленку закрепили скотчем, а оставшаяся, неприкрепленная часть развевалась как парус и ловила луч фонарика. Я забралась на кровать под мамиными ногами и отодвинула пленку, чтобы посмотреть в окно.
– Мам, взгляни на Чулу.
Было темно, коров я не видела, но ночной ветерок приятно охлаждал лицо, шум проносившихся по
