Вскормленная - Мелисса Бродер

– Ладно.

Я позвонила в офис сказать, что болею. Ангиной.

Трубку сняла Ана, и пока я грустным голосом сообщала о своей болезни, Мириам пыталась целовать меня мокрыми губами.

– Прекрати! – зашипела я на нее.

– Что там делается? – спросила Ана.

– Да ничего, – ответила я. – Температурю, немного крыша едет от этого.

– Ага-ага, – сказала она.

Я знала: она решила, что я в постели с Джейсом.

Когда я повесила трубку, Мириам мне сказала, что хочет пойти в «Дуфиз» и устроить нам небольшой пир.

– Я с тобой.

– Ты оставайся в постели, – велела она. – Дай мне. Я хочу это для тебя сделать.

Я смотрела, как она встает, наслаждаясь видом ее обнаженного тела со спины: ниспадающие складки и задница как отдельная планета. Я бы написала ее портрет, если бы умела рисовать. Я бы вырезала ее из камня, если бы умела ваять. Я бы сделала тысячу идолов Мириам и поклонялась бы каждому из них. Но умела я только сидеть и глупо улыбаться, думая об этом. Мне хотелось остановить время прямо сейчас, когда она вот-вот уйдет, чтобы снова ко мне вернуться.

Услышав, как закрылась наружная дверь, я запустила в голове слайд-шоу про будущих Мириам и Рэйчел. Вот Мириам сидит на унитазе в нашей общей квартире, даже не закрыв дверь, и журчит струйка. Вот Мириам и Рэйчел на каникулах в русском лесу, собирают грибы. Мириам – сиделка, подающая варенье, мороженое и чай с медом заболевшей Рэйчел. Мириам в синем пальто и шапочке под цвет возле торгового центра пригородной нью-джерсийской зимой. Мириам с ножом в руке готовится вынести вердикт моей первой попытке приготовить стейк с перцем. Мириам, мать семейства, держит свечи во главе длинного стола – хотя наших детей у меня не получилось изобразить. Мириам и Рэйчел, две старухи, играют в маджонг в «Бока Ратон» и читают бумажки из печений с предсказаниями.

Она вернулась и принесла целый пир: шоколадные пончики, бублики, сливочный сыр и копченый лосось. И горячий шоколад. Я лежала на кровати, смотрела, как она все это разворачивает, и думала: мама. Нет, сестра. Потом еще подумала возлюбленная и подруга, но ни одно из этих слов не было полностью точным.

Завтракали мы в постели, голые. Мириам кормила меня, а я ее. И я думала: что, если я ей когда-нибудь скажу, какой я была раньше, с расстройством пищевого поведения, все эти годы? Думала: поймет ли она? Я чувствовала, что опасно было бы делиться реальными подробностями этой болезни, что это отравит то удовольствие, с которым мы вместе едим. И другие слова я тоже не вспоминала по тем же причинам. Мне не хотелось ставить диагноз нашим отношениям. Слова «девушка» я не употребила – в конструкциях типа «теперь ты моя девушка?» Я не стала спрашивать «Кто мы друг другу?»

Она едва успела доесть, как я на нее залезла. Стала скользить по ней, крепко прижимаясь к ее промежности своей. Я воображала, что наши клиторальные капюшоны соединяются, клиторы целуются при каждой фрикции. Глянув на ночной столик, я увидела глиняную фигурку: завитки розового, синего, желтого и зеленого. Глаз у нее не было, но она мне подмигивала. Рта тоже не было, но она улыбалась.

Глава семьдесят вторая

Весь день мы дремали. Мне снилось, что я стала большая, как Мириам, мы с ней летаем на золотом драконе, а он выдыхает свет и пар. Мы проплываем над вывеской Голливуда, парим над обсерваторией Гриффитс-парка, две величественные толстые женщины у всех на виду. Мы обе одеты в одинаковые длинные черные шелковые платья – как то желтое, которое было на Мириам в тот вечер, когда мы ходили в китайский ресторан, только черные. Мы обе накрашены одной и той же помадой Ruský Rouge. И помада всюду размазана по всем соломинкам, звездам, вилкам и лунам и конфеткам и киноэкранам и телевизорам и домам и деньгам всего мира. Мы передаем эту помаду из губ в губы, открыто, пусть видит весь мир. Мы заводим одинаково мужчин и женщин, мужчины хотят нас, женщины хотят быть нами. Они завидуют нашей роскошной свободе. Мы – двойное зеркало, отражающее их скрытые желания. Зеркало, обрамленное позолоченным бамбуком.

И мы целуемся между глотками из «Чаши скорпиона». Мы целуемся, откусывая курятину в кунжуте. А в облаках на огромном пироге с зеленым луком сидит рабби Йехуда-Лива бен Бецалель.

И кивает одобрительно.

– Так это в самом деле! – говорю я ему.

– В самом деле, в шмамом-шмеле – какая тебе разница? – ответил он. – Не смотри в зубы дареному коню. Есть эманации бога, которые мы видеть не можем. Важно, что ты их чувствуешь.

– Но я хочу знать!

– Ты думаешь, кто-нибудь знает? Мать любит то, что видит она в своем дитяти. Люди любят миф о родине. Ты любишь свою Мириам.

Я ему протянула Ruský Rouge. Он написал на небе слово ЖИЗНЬ, потом, играя, запустил мне в голову печенье с предсказанием.

– Вот что запомни, – сказал он. – Мир духовный и мир физический идут рука об руку.

Глава семьдесят третья

Когда я проснулась, Мириам играла моими обрезанными волосами.

– Скоро закат, – сказала она. – Мне надо домой ехать на шаббат.

Я и забыла, что сегодня пятница. На часах было 16:27. Мне не хотелось расставаться с Мириам, я взяла ее за руку на секунду – и отпустила. Просить, чтобы она меня взяла с собой, я не могла – не была там желанным гостем. Вот если бы изменить реальность, чтобы она все это включала: миссис Швебель, свечи, хала, пение, вино и мы с Мириам, как это было. Но лучше я останусь в постели и буду мечтать о Мириам, чем буду с ней вместе в мире, где мы должны притворяться, будто физически мы друг другу чужие.

– А когда ты вернешься? – спросила я.

– Завтра вечером. Как только солнце зайдет.

Я испугалась: ситуация была совершено мне неподвластной.

Я взяла с ночного столика глиняную фигурку, надеясь, что она придаст мне храбрости, но страх не проходил. И тогда я отдала фигурку Мириам.

– Что это? – спросила она.

– Подарок, статуэтка. Это я вылепила.

– Она, что ли, меня изображает? – спросила Мириам.

Вопрос был для меня неожиданный. Я помолчала секунду, гадая, как следует ответить.

– Да, – решила я наконец. – Это ты.

– Ботинки не такие, – засмеялась она.

– Я знаю. Зато волосы правильные.

Глава семьдесят четвертая

Вечером в субботу я пошла