на стоянку. Чтобы запутать охранника, Йоар рванул в одну сторону, Али — в другую. Когда охранник почти догнал её, она крикнула: «ОСТОРОЖНО!» — выиграла секунду и метнулась в сторону. Охранник попытался схватить её, потерял равновесие и упал. Пока он поднимался, она уже догнала остальных на другом конце стоянки. Художник толкал тележку, Йоар цеплялся за перёд, как пиратский капитан. Он запустил в охранника слоёной булочкой, как фрисби, и крикнул: «Выглядите бледно! Вам надо поесть!»
Они перебежали оживлённую дорогу — едва не попали под грузовик — и не заметили горку, пока не оказались на ней. Али и Тед попытались затормозить, запрыгнув на тележку, — что было не самым умным из их решений. Тележка всё ускорялась, и художник мог только одно: либо отпустить — либо лететь вместе с ними. Вот так четыре идиота поехали на тележке с самой крутой горки в городе.
Тед во сне чувствует слепой ужас, металл гремит под задницей, машины сигналят, ветер ревёт в одно ухо, а Али визжит от восторга в другое. У подножия горки тележка перевернулась, асфальт содрал кожу с локтей и щёк — но это неважно. Они просто лежали счастливой кучей и хихикали, пока Йоар не выругался:
— Чёрт. Теперь в моей булочке грязь.
Той осенью супермаркет заменит тележки на такие, которым нужны не монетки, а специальные жетоны от кассы. Ещё через несколько лет взрослые почти перестанут носить наличные. Ещё одно доказательство, что общество ненавидит подростков — спроси любого из них.
Они взяли тележку с собой на пирс — все толкали, потом все вместе запрыгнули, и она пролетела с конца прямо в море. Может, это и есть момент Теда, думается ему во сне. Его «сейчас», о котором говорила Луиза. Когда они были в воздухе. Наверное, никогда в жизни ему не было лучше.
Тележка ударилась о воду так мощно и утонула так быстро, что у всех четырёх потемнело в глазах. Есть такая точка в глубине, когда наступает паника. Вода перестаёт быть прозрачной, и вдруг чувствуешь только её полную тяжесть. Пытаешься повернуть вверх — тебя только давит вниз. Пульс грохочет в ушах, глаза болят, как будто вот-вот лопнут. Когда наконец удаётся сориентироваться и ощутить, что всплываешь, — кажется, до света никогда не добраться. Когда наконец вырываешься на поверхность, первый вдох — только боль. Прошло несколько секунд, прежде чем Али смогла выдохнуть: «Здесь!»
— Здесь! — задыхался Тед.
— Здесь! — крикнул художник.
Потом — ничего. Только тишина.
— ЗДЕСЬ! — снова закричала Али.
— Здесь! Здесь! — ответили Тед и художник.
Тишина.
— Здесь!
— Здесь!
— Здесь!
— ПОМОГИТЕ!
Остальные трое уже лезли на пирс, когда увидели Йоара в воде.
— ПОМОГИТЕ! — снова крикнул он.
Нос едва держался над поверхностью. Он делал два гребка вперёд и один назад — будто что-то тянуло его вниз. Когда он первый раз ушёл под воду, друзья засмеялись, решив, что шутит. Но когда ушёл второй раз — немедленно прыгнули следом.
Тед никогда не поймёт, как им удалось до него добраться. Но только когда начали тащить Йоара через воду, поняли, что случилось: нога попала в цепь тележки — в звено, куда вставляют монетку. Намоталась на лодыжку. Под водой тележка весила как слон. Чем больше Йоар паниковал и пытался вырваться, тем крепче держало. Им удалось дотащить его только до полупути к ступеням пирса — тележка притаилась под поверхностью, как смертоносное морское чудовище.
— СНИМИТЕ ЕЁ! — отчаянно орал Йоар.
Али плыла рядом и задумчиво смотрела — сначала на цепь, потом на Йоара. Потом спросила: «Как ты вообще умудрился туда попасть? Какой маленький у тебя размер ноги?»
Тед сидел на ступеньках, держа Йоара, и задыхаясь произнёс: «Нога вошла, а выйти не может? Ты как тампон!»
Йоар просто схватил его за рубашку и попытался задушить.
— СНИМИТЕ ЕЁ!
Али плыла рядом с ним — выражение максимального сочувствия — и очень-очень серьёзно произнесла: «Конечно. У тебя есть монетка?»
Этот смех? Цунами.
В конце концов они освободили друга. Йоар был так рад, что даже не разозлился. Тот день? Совершенный. Больше не нужно никаких моментов. Они лежали на пирсе и сохли на солнце, а когда шли домой вечером — с крошками от булочек вокруг рта и со смехом в животе — всё было ещё возможно, все были ещё живы.
— Завтра! — кричали они друг другу, расходясь на перекрёстке.
Больше всего Тед помнит звук, когда пришёл домой и открыл входную дверь. Маленький скрип. Сдержанное всхлипывание. Сначала он не понял, что это. Потом вгляделся в полумрак гостиной и увидел силуэт старшего брата, сидящего на стуле у старого пианино. Тед не мог вспомнить, чтобы кто-то в семье садился туда за несколько лет. Брат ничего не играл — просто смотрел на клавиши. На крышке пианино стояли пустые пивные банки. Он ничего не сказал. Не нужно было. Тед сразу понял: отец умер.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
— Ты в порядке?
Тед просыпается — ничего не видит. Моргает на потолочные лампы вагона. Щёки холодные. Самым страшным в смерти отца тем летом, когда ему было четырнадцать, был не сам grief, а злость. Он думал об этом так много раз во взрослой жизни: это ложь, что люди боятся одиночества. Мы боимся быть брошенными. Одиночество можно выбрать. Быть оставленным — нельзя. Иногда ему кажется, что человечество придумало Бога — чтобы было на кого злиться. Потому что нельзя злиться на умершего отца. Ни капли. Тед сильнее всего злился на Бога за то, что ему не дали больше воспоминаний. Всё, что он помнил из голоса отца: «Спокойной ночи, призраки». Мужчина, тихо обходящий дом по ночам, когда Тед был совсем маленьким, — гасивший свет и посылавший шёпотом улыбку в каждую комнату: «Спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи». Это прекратилось, когда он заболел. У Теда нет никаких образов отца как живого человека после этого — только кто-то, лежащий в постели и умирающий. Рак растянулся на всё детство Теда. И всё же самое поразительное в потере родителя — даже не нужно скучать по нему, чтобы чувствовать эту потерю. Основная функция родителя — просто существовать. Быть там, как балласт в лодке. Иначе ребёнок перевернётся.
— Ты в порядке? — снова мягко спрашивает голос.
Это контролёр — склонился над сиденьем. Тед конфузится и вытирает глаза и лицо ладонями, прячась за ними чуть дольше, чем
