завтра, если мы обе с похмелья?» Когда она возвращалась в приют ночью, раздевалась только при полностью выключенном свете. Спала в рубашках с длинными рукавами. Однажды сказала: «Я не хочу, чтобы ты видела меня в худшем. Просто хочу быть лучшей версией себя у тебя в голове».
Рыбка слишком ненавидела реальность, чтобы её вынести. Пытаться спасти её было как ловить дым сетью. Девочки делили кровать, но всё равно ускользали друг от друга. Вскоре после восемнадцатилетия Рыбки взрослые в доме нашли в её рюкзаке золотые украшения и часы. Рыбка, конечно, отказалась говорить, откуда они. Взрослые вызвали полицию. Одно из ожерелий пришло от одного из добрых мужчин — но на самом деле принадлежало его жене. Отдав его Рыбке, он заявил об «краже» ради страховки. Полиция начала расследование. Рыбку нельзя было оставлять в приюте — взрослые там не хотели быть за неё ответственными. Её поглотили город и ночь. Луиза хотела убежать вместе с ней, но Рыбка запретила: Луизе было всего семнадцать, и полиция стала бы их искать. Господи, как Луиза ненавидит себя за то, что послушалась. Последнее, что сделала Рыбка, — поцеловала её в щёку и пообещала: «Не беспокойся. Всё будет хорошо. Наша сказка только начинается».
Несколько ночей спустя уборщица пришла в библиотеку на рассвете. Она нашла Рыбку, свернувшуюся на полу среди сказок. Полицейский, позвонивший в приют, сказал: врач констатировал передозировку, но Рыбка мирно заснула. Тело — полное счастья в кредит.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Луиза резко останавливается на ступеньках. Видит двух мужчин у машины внизу на улице, чует запах их сигарет. Не слышит, о чём говорят, — но по жёсткости смеха понимает: ничего хорошего. Плохой приют учит ребёнка многому — больше всего: распознавать опасность. Она чувствует вкус крови во рту прежде, чем понимает, как сильно кусает губу. Оглядывается наверх — бежать обратно бессмысленно. С минуты на минуту поезд загрохочет и уйдёт с перрона. Она не успеет. Здесь нет никого вокруг. Ближайшие дома далеко. Мир сжимается до неё и этих мужчин. Нет ничего опаснее.
— Стой! Погоди! Тихо...— вдруг восклицает один из мужчин внизу.
— Что? — ворчит второй. Луиза слышит — он пьян.
— Мне показалось, я что-то слышал. Нет. Наверное, ничего, — говорит первый.
Мозг делает много глупостей под давлением. Совсем не слушается. Вдруг он напоминает Луизе её трюк в библиотечном туалете: как она ползла по полу, через щель под стеной, в соседнюю кабинку, — и как Тед пришёл бы в ужас, узнав об этом. Ей приходится зажать рот рукой, чтобы не засмеяться вслух. Тупой, тупой мозг. Просто везение, что тени на ступеньках добрые: обнимают её длинными руками. Она мягко сбегает по ступенькам — два через два — прижимаясь к стене, торопясь прочь от машины. Не знает, видели ли её мужчины, — но как только выходит за пределы фонарей, ночь становится чёрной дырой.
Позади она больше не видит поезда, не слышит, как тот уходит с перрона. Но надеется, что Тед не будет её ненавидеть за то, что она его бросила — его и картину. Самое страшное в Теде — не то, что он кажется добрым, а окажется злым. Страшно, что он может оказаться добрым по-настоящему. Лучше бы он не говорил того, что сказал — что верит в неё. Это слишком большая ответственность. Всё, что она может ему дать, — это разочарование.
До рассвета ещё много часов. За огнями вокзала дорога непроглядно тёмная и абсолютно тихая. Она крепко держится за лямки рюкзака. Ей восемнадцать лет, она одна. Не пропавшая. Просто исчезнувшая.
Потом она слышит крик мужчины. Потом другого. И бежит.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Теду снится прекрасный сон — о дне без имени. Потому что у-настоящих летних каникул должно быть только два дня: первый и последний. Все остальные должны быть безымянными. Неважно, вторник это или воскресенье. В хорошем лете всё — велосипеды, комиксы и солёная вода. Время растрачивается с солнцем на лице. Один-два маленьких пердёжа, одно-два маленьких хихиканья.
— Ты не собираешься раскрашивать? — спросил Йоар ранним утром на пирсе, увидев первые наброски художника — то, что должно было стать картиной.
— У меня нет красок, — с несчастным видом признался художник.
Во сне все остальные четырнадцатилетние, но Тед — взрослый. Наверное, потому, что уже тогда так себя чувствовал. Это он спросил:
— Сколько стоят краски?
— Слишком много, — сказал художник.
— Насколько чёрт возьми много могут стоить краски? — фыркнул Йоар и начал ощупывать карманы шорт с оптимизмом, который был поистине достоин восхищения. Кенгуру чаще имели деньги в сумке, чем он.
Тогда художник глубоко вздохнул и назвал точную сумму: в городе был магазин художественных принадлежностей, и он запомнил каждый ценник в витрине. Все три его друга выглядели так, будто пережили как минимум шесть сердечных приступов.
— За КРАСКИ? — воскликнула Али.
— Все чёртовы художники — чёртовы миллионеры, что ли? — изумился Йоар.
— Забудьте, просто забудьте, — несчастно прошептал художник, и вот как близко картина была к тому, чтобы не существовать вообще.
— И ещё нужна эта чёртова тряпка, да? На которой рисуют? Сколько она стоит? — спросил Йоар.
— Ты имеешь в виду холст? — поддела Али.
— «Ты имеешь в виду хо-о-олст?» — уныло передразнил Йоар.
— Зачем ты вообще спрашиваешь, сколько стоит? Ты всё равно не умеешь считать, — ухмыльнулась она.
Йоар показал ей средний палец и велел считать его. Али ответила, что видела спичку поувесистее этого его пальчика. Йоар не очень понял, почему это его разозлило.
— Просто забудьте, — тихо повторил художник. Но никто не услышал: Али кинула в Йоара маленький камень.
Бросок был не таким уж сильным, но угодил ему в ухо, а уши у Йоара были чувствительными. Он погнался за ней в воду. Когда десять минут спустя они снова лежали рядом на пирсе — измотанные и мокрые — Али предложила:
— Может, попробуем найти работу?
— Какую? Грабить фонтаны с монетками? — предложил Йоар.
И тут, как ни удивительно, у Теда появилась идея. И, как ни удивительно, идея оказалась совсем неплохой.
Во сне они уже там — на большой стоянке у супермаркета. Но в жизни они, наверное, шли туда пешком. Или ехали на велосипедах? Йоар их украл? Память Теда подводит — снам всё равно. В жизни они все были полны страхов и
