тогда пришел день, когда отец сказал: садик будет срыт. Сказал: будет как во всём дворе, замощено камнем.
– Хели, ты сказала ему, как мы любим садик?
– Я-то сказала, но папа ответил, хватит детских игр. Тебе сколько уже лет? А? Эти игры годились, когда тебе было семь. Да и то дочка садовника за тебя школьные упражнения делала. Думаешь, я не знаю?
– Хели, ты не должна им позволить убить наш садик; ты не должна. Но если и правда садовник однажды решит уничтожить эти цветы, мы должны их взять с собой и бежать отсюда. Земля для них найдется везде. Любовь можно растить в земле как растение, но и злобу выращивают. Ты настаивай, что мы должны им всё рассказать.
– Но они ведь не чужие…
Хелия! Между чужими и своими есть тысяча оттенков. Тот, кто не чужой, может также и не быть другом. Есть такие, с которыми мы здороваемся, или они с нами. Они сидят с нами за одним столом, пьют чай, беседуют и смеются. «Вы» они превращают в «ты», а «ты» превращают в ничто. Они хотят быть учителями искренности. И сидят, пока всё твое не рухнет. Сидят, дожидаясь дня великого горя. В этот день они смогут даровать спасение. Они принесут тебе всё что угодно, пусть даже ты и не просила. Они клянутся, что на путях любви смерть – это всё равно как выпить чашку холодного чая: безболезненно. И они наденут тебя, как еще одно кольцо на палец, в память о прошлом. Они продадут свои вещички, чтобы купить тебе ко дню рождения букет цветов, но потом запишут это в специальную книжечку. Их самоотверженность и их проповедь любви для них – как сказочная ладья, неподвластная буре. Той самой буре, что так лихо треплет тебя – засушенных бабочек и цветки в книгах… Они боятся смерти и газет. Они скользят поверх того водоворота, что уже затянул тебя, и кричат: я! я! я!..
И ты должен показать, что помнишь о них даже в эти страшные мгновения. Ты должен исчезнуть в кипящих и бушующих волнах благодарности. В маленьком цветочном горшочке твоих глаз должен вырасти бесконечно огромный сад под названием «я буду вам вечно обязан». Тут-то они, В последний миг, выкупят тебя у смерти, тебя, кричащего: я! я! я! Спасут твои руки и глаза, кричащие то же самое…
Но помни: такая благодарность погубит вернее, чем ненависть и вражда. Не позволяй похоронить себя в этих пластах великодушия и проповедей о любви. Бойся даже самых близких тебе, если начнут подступать в христоподобном обличье! Они стояли вокруг нас стеной, но мучительно ждали, когда стена начнет рушиться. Они говорили, что хотят пройти испытание вместо нас, но я, Хелия, ненавижу таких заступников. Если золото требует проверки, то оно подозрительно. Ведь проверка ни от чего не оставит камня на камне. Любовь – это не то, что можно испытать презрением и при этом ждать, что она не запачкается. Любовь – не арифметическое действие, поддающееся обратным преобразованиям. Сначала отними одно от другого, потом прибавь… Но то, что я слышу, и то, что говорят, – это не одно и то же. Слова изменяются, пересекая пространство, и то, что попадает мне в уши, уже отравлено смертельнейшим ядом. Против меня свидетельствовали женщины, мужчины, дети и орудия труда. Целый город забрасывал меня камнями.
Все жители города проклинали меня.
А этот город я любил.
Его жителей я прежде не раз восхвалял.
Все пути вели к деревянной хижине на берегу Чамхале, и я верил, что ты вернешься ко мне. А вера отрицает необходимость проверки. Ночь печальна и дождлива. Я подхожу к твоему окну и кидаю в стекло маленьким камушком. Слышу скрип кровати. Ты медленно, беззвучно открываешь окно.
– Ты спала, Хелия?
– Нет. Я думала.
– Отец выгнал меня из дома. Слышала, что мама говорила? Я хотел снять комнату в городе, но какой скандал устроил твой отец! Со мной очень плохо поступили. Я больше не могу здесь оставаться. Меня оскорбляют без всякой на то причины. Отец сказал: тебя пять месяцев не было, и ни одного письма. Хелия… Видишь: возвращение всё разрушает! Давай вернемся в Чамхале[22]. Будем жить в том же месте. К волчьему вою ты привыкнешь.
Волки раскалывали чашу ночи, и ты пугалась.
И вот ожидание, изматывающая мука. Дождь безнадежно смешает ночи и дни, и никогда ты не сможешь ничего сказать твоему ожиданию. Вся земля превратится в раскисшую глину, и ты будешь гнить в самом сердце тоски. Отец говорит: опять у тебя руки в глине, и одежду перепачкал… Ах!.. Иди почистись! За стол в таком виде не садятся. И я иду назад и с крыльца вижу, как ты поднимаешься по ступенькам в своей красной короткой юбке. И я кричу: отец не пускает меня за стол в грязном, и наш веселый смех летит через дождь и соединяется.
В полумраке ты сидишь рядом со мной, и я глазами, пьяными от вечерних уроков, смотрю на твои маленькие ручки. Хели, у тебя такие маленькие ручки, я их могу одной рукой раздавить, и ты мне их протягиваешь, мол: раздави! Ты не сможешь. Я сжимаю их. Твои руки мягкие и ласковые. И ты улыбаешься мне.
– Нет. Пока не больно…
– Я так могу, что ты заревешь, но мне жалко тебя.
– Не ври-ка давай! Папа двумя пальцами мне их раздавливал. Хелия, ты всё раздавила и испортила. Давай собирайся, и вернемся в Чамхале.
Ты тихо говоришь: увидимся, – и тихо закрываешь окно.
…Я написал: подожди, отец, пока я вернусь! Всё то давно в прошлом. Я уже забыл, как выглядит Хелия. Неужели она всё так же живет одна, там же, напротив нашего дома? Отец! Я уже одиннадцать лет не писал ей. Одиннадцать лет? Разве цифры не врут нам? Отец! Я так люблю померанцевые сады нашего города…
Я люблю запах померанцевых цветов в те дни, когда земля становится белой от их лепестков. Я уже постарел. Твой маленький клочок земли нужен мужчине, который туда вернется. Белуджи смеются. Мы медленно проходим мимо жилищ туркменов. Они смотрят на нас своими раскосыми глазами. Женщина, глядя на нас, не прекращает ткать свой коврик. Мимо меня проходит мужчина.
– Господин, посмотрите на этого мужчину! Это не отец Хелии?
– Простите, господин, я в этом городе никого не знаю.
Каждый новый знакомый – это новое горе… Не доводите до того, чтобы они знали, как вас зовут, и звали вас по имени. Каждое «здравствуй» –
