Увидели того старика, который сидел на камне, словно птица. И ты оперлась на меня и сказала, что устала… Путь был дальний и тяжкий… Я сказал: теперь я не десятилетний, а ты не семилетняя; но это не огонь, которого нужно бояться. Ты спросила, откуда я знаю, а я ответил: не знаю.
Мы никогда не боялись того, чего не знали, и тех людей, которые нам были незнакомы. Страх – это сувенир от знакомых. Отец! Люди любят города по определенным причинам. Отец Хелии садится на своего черного коня и часами ездит вокруг хлопковых полей, присматривая за белуджами, которые заканчивают прополку. Многие из них родились здесь, говорят на местном языке, знают друг друга, и город стал для них маленькой родиной, они любят его.
Город – это не песня, которую может вспомнить прохожий, спеть и забыть ее.
Никто не будет проклинать какой-нибудь город беспричинно.
Не найдешь ты никого, кто сказал бы правдиво: я, мол, не знаю моего города.
Человек превращает землю в святыню.
Человек вырастает из праха, подобно растению, и, умирая, уходит в прах.
Хелия! Ты отделила меня от себя самого. Ты не дала мне расти. Ты никогда не хотела понять, до чего никчемным могут сделать мужчину одиннадцать лет изгнания. Что бы ты сказала, Хелия, дереву со сгоревшими корнями, которое вернулось бы в свой родной сад?
В конце ночи волки отправляются в путь.
Забор твоего сада отделяет тебя от улиц. И я больше не буду сидеть там и ждать тебя под стремительным дождем апреля или на ветрах декабря. Я не повторю еще раз: Хелия! Бегство – это сущность жизни.
Бегство ото всего, чем оправдывают принуждения.
Давай убежим отсюда.
Деревянные хижины притулились у моря.
И мы будем разговаривать с белыми морскими чайками.
Мы пойдем по пустым вечерним дорогам.
Мы будем слушать далекие песни крестьян.
И будем говорить «привет» каждой пролетающей птице.
Мы узнаем у прохожих адрес заброшенной гостиницы, и что бы они ни говорили о нас, мы этого не услышим.
– Переедем туда и построим деревянный дом у реки. Там лес встречается с морем. Из сухих жердей сделаем библиотечку и будем держать в ней все наши любимые книги – и еще деревянный диван сделаем. Так сильно никогда не будем уставать. Вечерами ты долго не спишь, и я буду рассказывать тебе о каменных мостовых и узких улицах того города, где мы жили столько лет, о зимних грязевых потоках и о весенних ветерках, полных запаха цветущих померанцев.
По дороге из школы я сворачиваю к особняку. Снимаю куртку и набиваю ее померанцевыми цветками. Вижу садовника: он спит под деревом. Прихожу домой и говорю: мама, свари из них варенье! Мама смеется и запускает руку в мои волосы; но глаза ее сверкают как звезды. Отворачиваясь, она говорит: тут слишком мало. Подожди, вернется отец, скажем ему, чтобы он пошел в сад при особняке…
– Отец! Почему мы в этом году не покупали померанцевых цветков?
Отец! Почему ты не отвечаешь на мои письма?
Я буду говорить тебе о душистом хрустале воздуха, о высоких сапогах туркмен, о печке, которую топят деревянной щепой. Ты украсишь полки дикими лесными цветами, а я стану хорошим рыбаком.
Ты сквозь слезы спрашиваешь: сегодня сколько ты рыб поймал?
– Ни одной.
– Никогда ты не станешь хорошим рыбаком.
– Потерпи, Хелия! Сегодня я сеть не кидал. Я лежал на песке и мучился мыслью о том, что они ищут нас и однажды найдут. Ты никогда – скажи мне, Хелия – никогда не вернешься к ним? Скоро зима настанет. Небо тучи затянут. Скоро дожди польют. Не будет уже ни теплой воды залива, ни солнца. Мы станем арестантами трудных дней. Долгая тюрьма зимы и вой волков до утра.
Тебе предстоит тяжелая, ужасная зима.
Хелия, я всегда думал о том, как ты переживешь зиму. Неужели ты станешь такой, как этот старик со злым и смуглым лицом? Какой ты будешь, когда снега покроют землю, белизна – это не радость, неудача бывает разных цветов; так при солнечном ударе за короткий промежуток времени видят настоящее разноцветье. Мы под ручку медленно входим на городскую площадь. Рядом с одной из улиц играют мальчишки. Мяч летит и катится к нашим ногам.
Мальчишки кричат: Господин старик! Подкинь нам мячик!
И когда моя дряхлая нога поддает им мяч, они веселятся и аплодируют. Они не верят тому, что у их радости – короткий срок. Они не думают о тяжких минутах расплаты. Для детей смерть – это то, что грозит лишь дедушкам и бабушкам. И твой старый взгляд подарит ласку моим глазам, и мы со всеми нашими воспоминаниями, с нашей славной и гордой памятью, двинемся дальше, медленно и тяжело. И дома дети вновь будут слушать наши рассказы.
– Дедушка-патриарх! Дедушка-патриарх! А потом что было? Вы с матушкой уехали в Чамхале. Потом сами построили дом. Потом…
Повторение рассказа им не надоедает. Ты с добродушной сердитостью вмешиваешься: не нужно им всего говорить. Они от этого становятся дерзкими, непослушными. Не уставай повторять! Повторяй еще и еще раз! Вновь расскажи своим родным всю историю целиком! Старухи ведь снова будут говорить своей молодежи: мол, эта Хелия… Эге-ге… Молодость у нее была весьма странной. Вас тогда никого еще и на свете не было. А молодняк сидит и слушает, и им кажется, что наша история – это повторение всех историй в мире; тех историй, что читались долгими вечерами, и люди верили им и не верили.
Увы, Хелия, но наше вынужденное возвращение положило конец этой фантазии.
Положило конец всем фантазиям.
Ты всё еще плачешь.
Я стою над тобой и стараюсь понять твои слова, перемежаемые рыданиями.
– Я устала. Очень устала. Прекрати ты эту игру! Так жить нельзя. Никогда ты не будешь хорошим рыбаком. А завтра начнется зима; тяжелая, невыносимая зима.
– Хелия, слезы никогда не бывали лекарством от боли. Я до самой зари сидел на мокрой земле и мучился мыслями о будущем.
– Согрей немного чая! Я устала, у меня всё тело болит. Хелия! Телесная боль облегчает боль душевную. Мягкая подушка – как вино от пустоты жизни; а пятничные[23] дни, длинные, бесцельные, могут довести до исступления; мои дни куда-то пропадают, как золотые монеты, которые теряешь во сне. Пятница имеет такой же цвет, как и всё на свете: смесь всех цветов сразу. Ты с двух сторон приподнимаешь подол, и чуть сгибаешь колени, и приветствуешь бродячих собак. Они рычат, и ты, демонстрируя уважение к ним, обходишь их стороной. А
