Ничей больше взгляд не протрет твое запотевшее окно. Никто не мелькнет на пустой улице возле твоего дома. И что твои глаза скажут этой ночи? Разве что почудится промельк собак там, за померанцевой рощей. Без меня эта ночь пуста, Хелия. Цветы красной гвоздики гостят на твоем столе золотистого цвета, а как насчет цветков петуньи, этих детских трубящих труб?
Одинокий бродяга роется в усталой памяти, ища там обрывки романтических грез, а картежники сидят и будут сидеть до утра, и дым их сигарет вконец разъест твои глаза. Они бодрствуют до зари, но отнюдь не проповедуют бодрость. Бродяга не нашел в своей голове ни одного обрывка мечты и говорит себе, что еще раз нужно всё перерыть, и ругательски ругает собак. Но ругань его и проклятья выдают его собственную проклятость, ведь брань ему так же сродни, как какой-нибудь впавший в бедность родной его брат… Хелия, знай, что я не вернусь к тебе. Ты не спишь и ждешь, и ожидание сводит тебя с ума. В конце концов твоя душа сплавит в себе покорность судьбе и проклятия ей же, а ведь проклятия самым явным образом означают собственную проклятость.
В твоих горьких ночах отсутствую я и отсутствуют те – помнишь? – картинки бабочек.
Зеленая саранча готова была пожрать хлопковые посадки. Я слышу плеск воды, в которой развели яд; с шуршанием она орошает кустики хлопка. И вот зеленая саранча почти сплошь покрыла землю возле хлопковых стеблей. Белуджи[20] смеются.
Возвращаться поздно, и поздно петь песни, которые поют на улицах и базарах.
Поздно по-детски нюхать цветы…
Хелия, но смеяться не поздно никогда: время для этого не иссякает и не уходит.
Неужели ты еще веришь, что я пройду под твоим окном? Что присяду на эти ступеньки? Я набиваю карманы своих старых брюк арахисом и кричу тебе: Хелия, выходи, пошли гулять в парке у особняка!
Открывается окно, и ты смеешься.
– Я еще не ужинала. Подожди немного!
Потом ты вновь появляешься и кидаешь из окна большой кусок хлеба с вареньем. Я ловко ловлю его, и ты снова смеешься. Подходишь к окошку, держа в руке чашку чая, и с полным ртом говоришь что-то, чего я не понимаю.
– А где папа твой?
– Пошел хлопок проверить. У таких, как мы, много хлопка.
– Я знаю, Хелия.
…Мое возвращение в город – это не возвращение к тебе. Цепные собаки указывают разницу между своим и чужаком. Они не спят всю ночь и дымят, и карты переходят из рук в руки. Ты захлопываешь за собой дверь и бежишь ко мне. Ты даешь мне руку, и мы идем туда, как раз вовремя для вечерней рыбалки. Запах варенья из померанцевых цветков[21] наполняет всё пространство вокруг дома.
– Вы много варенья в этом году сварили?
– Нет, Хелия, немножко.
– Ах… Не знаешь, что мама в этом году сделала? Я ей говорю: давай большую банку дадим тебе. Мама рассмеялась и отвечает: они, мол, сами варят.
Я киваю и показываю тебе на маленькую бабочку зеленого цвета.
– Изящная одежка у нее. Правда, Хелия?
В этом году мы еще не покупали померанцевые цветки. Мама! Почему мы в этом году не покупали померанцевый цвет? Летучие мыши вьются перед самым окном. Иногда они ударяются о стекло, и няня, вздрогнув, просыпается.
– Няня! Почему мы в этом году не покупали померанцевый цвет?
Дождь разбудил запах глинобитных дувалов.
Рядом с мостом поет какой-то мужчина.
И приходит в дом мужчина, чтобы там зарыдать.
Земля всасывает в себя самых поздних прохожих. От глины их обувь делается совсем тяжелой.
Мама, почему мы в этом году не покупали померанцевый цвет? Кто-нибудь ответит мне? Знаешь, что мама Хелии сделала? Запахом варенья из померанцевых цветков полон весь двор. Мама, скажи что-нибудь! Скажи, что ты простила сыну его большую вину! Скажи, что ты не спишь, а просто легла отдохнуть и слышишь меня!
– Можно я пойду играть с Хелией?
Мама говорит: он опять пошел слушать сказки летучих мышей.
– Я правду говорю, мама! Я понимаю язык летучих мышей; я всех птиц понимаю, даже заячий язык понимаю.
– Ну да, ты это давно говоришь; а вот попробовал бы ты сказать им что-то. Понимать – это еще не всё. Хелия, разве я не хотел объяснить им всё это дело от начала до конца? Разве я не говорил им, что возвращение не убивает любовь?
– Нет, ты только смотрел. Ты молча смотрел, ты возвращался, ты спускался по ступенькам. Ты потихоньку закрыл дверь. Может быть, ты плакал.
– Но я хотел… Я хотел, чтобы не осталось невысказанных слов, и тут залаяли собаки. Они порвали мою одежду, они кусали меня, зубами прокусывали до костей. И этот мужчина своим тяжелым посохом – говорят, папа этим посохом бил белуджей – ударил по столу, и взгляд его пригвоздил меня. И никогда после этого у меня не было возможности рассказать о том, что со мной случилось. Слова оставались внутри меня и сходили на нет, в этой промерзлой жизни слова замерзали у меня в душе. И теперь я принес в этот город одиннадцатилетнюю жажду высказаться. Прохожие! Выслушайте мое обращение к вам! Мне уже не раз доводилось сказать, что мольба уничтожает великолепный цвет бытия. Униженные просьбы делают жизнь бесцветной. И любое моление оставляет за собой раскаяние.
В то время ты могла взрастить во мне день. Я смотрел на тебя, и вдруг лай собак разбудил во мне ночь. Хелия! Хелия! Где ты была в те страшные секунды?
На нашем пути, возле дороги, сидел на камне похожий на птицу старик и беспричинно смеялся. Он пригласил нас присесть рядом с ним и поговорить. Откуда, мол, и куда. Ты села с ним рядом, и я рассказал ему историю, от которой смех его превратился в слезы. Плакать, Хелия, научись плакать, искренне и непритворно!
«У нас был маленький садик. И для него садовник вывел маленькие цветы. И мы поливали эти наши цветочки. Мы сидели в этом садике и выпалывали сорняки. Мы говорили о деревьях, умеющих убирать свою тень, чтобы солнце грело наши цветочки. Они забыли, что садовник их вырастил крохотными. Они тянулись вверх, и у них получалось. И мы не могли с ними воевать. Не могли мы их выполоть из земли. Их корни много лет поглощали влажную землю этого сада. Цветы эти не боялись высоких деревьев с шатрами листьев. Они не страшились того, что садик маленький, что все сады крохотные, а весь мир еще меньше того… И
